| Поэтому нужны люди, которые понимают эти и другие проблемы, понимают специфику деятельности. И такие люди - слава Богу - есть. На одной из исповедей батюшка меня остановил и говорит: " Ты исповедуешься, как пожилая прихожанка. Тебе Господь талант дал, родители - образование, а ты исповедуешься, как старенькая прихожанка. Что у тебя за грехи, подумай! " Пришлось напрягаться... - С одной стороны, сегодня много говорят о том, что большинство ученых - были и есть -люди верующие. С другой, существуют данные социологических опросов, которые свидетельствуют, что это не совсем так в среде современных ученых. Что в этой связи можно сказать о вашем институте? Какова ситуация? И.Жидов: Не путайте ученых, которые получают принципиально новое знание, занимаются высокой теорией и тех, кто (утрирую) из формулы создает конкретные предложения. Первых не так много и они, как правило, были и остаются людьми верующими. Но, повторяю, речь идет о людях, формирующих принципиально новое знание: Коперник, по-своему верующий Эйнштейн и многие другие. Сейчас настолько размылось понятие " ученый " , что даже просто ремесленник от науки, сродни средневековому ремесленнику, просто открывающий книжку или вызывающий формулу из компьютера и подставляющий туда цифры, тоже считается ученым. Ученый - создатель принципиально нового знания. Такие люди в подавляющем большинстве - верующие, как ни странно. Я не знаю атеиста, создавшего какую-нибудь физическую теорию. Что касается нашего института - не стоит идеализировать Саров. По-настоящему верующих людей среди сотрудников института не так много. БАТЮШКА СЕРАФИМ - И все же вернемся к основной теме нашего разговора: преподобный Серафим. Наверное, у вас, живущих в Сарове, есть какое-то свое, особенное ощущение Серафима Саровского, свои истории, связанные с Саровом и с Преподобным. Можете поделиться? И.Жидов: У меня в жизни был весьма примечательный случай, связанный с моим переездом в Саров. Моя тетушка прожила девяносто пять лет, умерла от простуды. Необыкновенно здравомыслящая, прекрасный почерк, гимназию кончила, замужем была за настоящим лейб-гусаром. Когда я приехал работать в Саров, она мне писала. Естественно, куда - никто не знал - просто был адрес почтового ящика и все. Никто не знал, где я работаю. И вот в одном из первых писем от нее я читаю: " Игорь, ты в Сарове что ли? " Представьте: это все в ситуации полной секретности, когда никто ничего не знал, и когда самые близкие родственники понятия не имели, где я... |
| - В Русской Православной Церкви прихожане часто пользуются списком грехов в конце молитвослова. Они открывают молитвослов - так, у меня тут гнев... Прелюбодеяние? Да, наверное. Чревоугодие... Ну, конечно. Ставят «галочку» напротив греха, приходят к священнику каждую неделю или каждые две недели, и по этой бумажке исповедуются. Это нормальная практика? Вредная, обычная, необходимая - какая? Как Вы к этому относитесь? - Сам принцип некоего списка грехов полезен и нормален в начале пути. Потому что, повторюсь, проблема состоит в том, что большинство людей не знают, в чем же они согрешили, они не дают себе в этом отчета и имеют весьма расплывчатые своеобразные идеи о том, что же есть покаяние, и в чем, собственно, нужно каяться. В таких случаях список грехов бывает очень полезен. Я сам тоже довольно часто советую людям, которые приходят ко мне на духовные беседы, а большинство из них приходит впоследствии и для участия в Евхаристии, записывать некоторые свои помыслы, для того, чтобы как следует подготовиться к таинству исповеди. - В наших православных храмах принята исповедь во время Литургии, то есть часть священников проводит службу, а один священник исповедует стоящую к нему очередь. Как Вы считаете, допустима такая практика или что-то нужно менять, чтобы люди не отвлекались от Литургии? - Я полагаю, что это делается по необходимости, из-за того, что у священника не всегда есть возможность в течение дня уделить людям время для исповеди, для беседы. Но еще и потому, что далеко не у всех людей есть возможность в течение дня до Литургии прийти для того, чтобы исповедоваться и пообщаться со священником. Для того, чтобы дать возможность этим людям приступить к таинству покаяния, наверное, и существует подобная вынужденная практика. Еще раз повторюсь, мое мнение, это происходит не из желания кому-то облегчить жизнь, а просто по необходимости, из-за того, что так складываются обстоятельства. В моей жизни так не происходит, потому что я живу и служу один. Бывает изредка, что ко мне приезжают собратья, которые мне сослужат, но, как правило, я служу один, и исповедь у меня происходит во время чтения часов до начала литургии. Как только подошло время, я начинаю литургию, и служба уже не прерывается. Исповеди во время литургии у меня нет. Хотя, конечно, еще раз напомню, люди, которые приходят ко мне на исповедь, это люди, которых я очень хорошо знаю, и они не превращают исповедь в диалог. Это такая искренняя, наполненная, достаточно динамичная исповедь, но даже в этом случае я не считаю возможным совершать ее во время Литургии. |
| – Садитесь, отец. Вы, наверно, устали. Я, конечно, не верю в исповедь. И мистер Лер тоже не верит. – Да? – Не понимаю, как вы можете сидеть там и выслушивать про все эти ужасы… Помню, однажды в Питтсбурге… Мулов привели накануне вечером, чтобы в путь можно было отправиться сразу же после мессы – второй, которую он служил в конюшне мистера Лера. Проводник – тощий, беспокойный человек – где-то спал, наверно, с мулами; он никогда не бывал в Лас-Касасе и знал дорогу туда только понаслышке. Мисс Лер с вечера заявила, что она разбудит священника, но он проснулся сам еще до рассвета. Лежа на кровати, он услышал треск будильника в соседней комнате, похожий на телефонный звонок. Потом в коридоре послышалось шлеп-шлеп домашних туфель мисс Лер и стук-стук в дверь. Лежа на спине, мистер Лер спал безмятежным сном – плоский, прямой, как статуя епископа на надгробной плите. Священник не раздевался на ночь, и как только мисс Лер постучала, он сразу же отворил дверь, не дав ей скрыться. Грузная, в сетке для волос, она испуганно вскрикнула, застигнутая врасплох. – Простите. – Ничего, ничего. Сколько у вас уйдет времени на мессу, отец? – Причастников много. Минут сорок пять. – Я приготовлю вам кофе и сандвичи. – Спасибо, не стоит. – Не отпустим же мы вас на голодный желудок. Она проводила священника до двери и остановилась чуть позади него, так, чтобы кто-нибудь невзначай не увидел ее этим безлюдным, ранним утром. Над лугом клубился серый свет; тюльпанное дерево покрывалось цветами еще на один день. За речкой, где он купался, к конюшне мистера Лера шли прихожане; на таком расстоянии они казались мелкими, будто и не человеческие существа. Он чувствовал, как счастье насторожилось вокруг и ждет, что он окунется в него, точно детвора на киносеансе или на родео. Да, ему было бы хорошо, если б он не оставил позади ничего, кроме тяжелых воспоминаний. Человек должен стоять не за насилие, а за мир, и он уйдет в сторону мира. – Вы так хорошо меня приняли, мисс Лер. Странно было почувствовать вначале, что в тебе видят гостя, а не преступника или пьющего падре. Эти люди еретики, но им и в голову не приходило, что он плохой человек; они не лезли ему в душу, подобно его собратьям-католикам. |
| — У него есть выступления, лекции на эту тему. Он достаточно ясно и четко говорит о своем отношении к искусству, в том числе и о том, что искусство может быть искусительным. Здесь важно, какими мотивами, вернее, каким духом человек питается, — может быть, разрушительным. Здесь можно говорить и о том, какие изменения наступили в храме, когда он стал настоятелем. Он начал ориентироваться на людей, я не говорю об эстетике, потому что в Новой Деревне трудно было что-то менять, да, наверное, и не нужно было этого делать. Но тут же были поставлены динамики, чтобы люди могли слышать и в притворе тоже. — Он ставил динамики ещё в конце 80-х? — Да, я думаю, что он один из первых установил динамики. — В начале 80-х была очень мрачная атмосфера, которая давила несколько лет, когда отца Александра вызывали в КГБ, проводили обыски. В те же годы посадили религиозных диссидентов Сандра Ригу и Александра Огородникова, многих других прижимали. Насколько эта ситуация влияла, как он отвечал на это? Когда живешь внутри, у тебя же нет ощущения, что всё это кончится, начнется перестройка, он же не знал будущего, и никто не знал. Тогда казалось, что всё, в этом мраке и будем жить. — Мне кажется, что этот период не отразился на его трудоспособности. Он всё это стоически выносил. У нас в экспозиции есть и эти приглашения в комитет, где он проводил очень много времени, и наверняка ему было очень жалко, что он проводит его там. Но знаете, некоторые люди начинали интересоваться вопросами веры после встречи с ним, в том числе и люди в погонах, такие истории мы тоже знаем. Поэтому и там это было для кого-то не напрасно. — Как ему удавалось не унывать? У него был рецепт? — Я думаю, это хорошо усвоенные апостольские слова: «Всегда радуйтесь, всегда молитесь, за все благодарите». Это в нем было точно — чувство, к которому он призывал прихожан и всех окружающих, был примером, — христианская жизнерадостность. Просто от того, что ты живешь, имеешь возможность смотреть на окружающий мир, благодарность за то, что можешь встречаться со своими друзьями, разговаривать на те темы, которые тебя интересуют. Ну, и наверное, самое главное, что ты имеешь возможность творить и делиться этой радостью с другими. На самом деле, неважно, что ты делаешь, потому что нетворческих профессий, я думаю, нет. |
| А если кто-то оказывается в одиночестве, это говорит о том, что этот человек далеко не благополучен в духовном отношении. И кроме него самого вряд ли кто-то сможет ему помочь, разве что найдется какой-нибудь очень искусный, любящий пастырь, который сумеет как-то согреть его теплом своей любви, растопить лед своим смирением и терпеливым с ним обхождением. Все-таки, священник — это лицо, к которому испытывают наибольшее уважение, которое почитают. В Церкви так установлено, и поэтому некий кредит доверия к священнику уже существует просто потому что он батюшка, потому что в нем благодать, хотя, может быть, он еще себя и не проявил никак. Если он сумеет этим кредитом доверия воспользоваться, то спасет эту душу. — А если человек, напротив, все силы своей души и все свое время посвящает храму — не будет ли это эгоизмом по отношению к близким или к друзьям? — Думаю, что люди малоцерковные, нецерковные обязательно сочтут его эгоистом, потому что они ждут от него отдачи на сто процентов, а он делит свое сердце между ними и храмом, Богом, прихожанами этого храма. Это с их стороны своего рода ревность, и в общем- то это нормально. Думаю, каждый христианин должен быть к этому готов и, наверное, уже с этим сталкивался. Ничего тут не сделаешь. Тот, кто хочет быть другом миру, становится врагом Богу (Иак. 4, 4). Еще апостол сказал: «Если бы я человекам угождал, то не был бы Божиим рабом» (Гал. 1, 10). Поэтому, с одной стороны, никоим образом нельзя обижать людей, которые рядом с нами: наших родственников, наших близких, просто людей, с которыми мы оказались вместе на работе, на одной лестничной клетке. Ни в коем случае нельзя их обижать, их тоже нужно любить, это тоже наши ближние. А с другой стороны, каждый раз нужно размышлять: пойти ли в храм или поехать с родителями на дачу убирать картошку. Особенно это касается постов. По-моему, какую пищу есть — личное дело каждого человека. Поэтому, если мама обижается на то, что вы не едите борщ с мясом, думаю, надо немного потерпеть. Из своего опыта скажу, что моя мама тоже обижалась, а потом просто привыкла — не сразу, конечно, а через несколько лет — и даже потихонечку стала готовить для меня что-то постное. Бывает и другая крайность,— когда человек начинает ходить в храм и все остальное забывает. Забывает свои обязанности, забывает то, что у него дети или престарелые родители. Это особенно свойственно новоначальным. Конечно, пастырь должен эту крайность обличить и вразумить человека, чтобы он и Бога не забывал, но и ближних своих тоже не забывал. Потому что тот, кто не заботится о своих и особенно о домашних, тот хуже неверного и отрекся от веры (1 Тим. 5, 8). |
| Разделы портала «Азбука веры» ( 44 голоса: 4.2 из 5) XIII Если так неприглядна жизнь сельского священника, то какова же должна быть жизнь псаломщика, т. е. молодого человека, окончившего курс в семинарии и поступившего в псаломщики, или попросту, в пономари? Прихожане священника, отчасти, уважают, а отчасти и боятся, а поэтому, хоть на первый раз, какую-нибудь квартиру ему всё-таки дадут; псаломщику же нигде и никто квартиры не даст. Будь он хоть магистр академии, а для прихожан, он есть, всё-таки, тот же пономарь. Одни из преосвященных имел обыкновение, при обозрении епархии, брать с собой одного из иподиаконов и сажал его с собой в карету. Иподиакон этот, теперь уже давно священник, был один из лучших учеников, окончивших курс семинарии, молодец собой, скромный, очень умный и солидный мужчина. В одну из поездок по епархии, преосвященный заехал в деревню к своему хорошему знакомому, предводителю дворянства. Сюда же приехал, как благочинный, и тоже, как хороший знакомый хозяину, и я. У предводителя жил в это время, как на даче, его знакомый, один из мельчайших чиновников с женой и девицей своячиной. Мы все — хозяин, преосвященный, приказный, его жена, своячина и я, — сидели в зале и гостиной, а иподиакон в передней; мы сели обедать, а его попросили в особый флигель; вечером мы пили чай в гостиной, а ему подали в переднюю. Иподиакон обиделся, ушёл в архиерейскую карету и два дня, пока был тут преосвященный, не выходил оттуда, продовольствуясь своим дорожным запасом. Так смотрят не на псаломщика, но даже на иподиакона, представители дворянства! Чего ждать хорошего от мужика? В приходе псаломщику не дадут ровно никакого пособия, на него даже и не обратят внимания. И этот несчастный юноша должен будет приютиться в мужицкой семье и жить с нею в одной избе. Он, холостой и одинокий, должен будет жить в семье, где, может быть, и даже наверное, пьяница мужик, дурного поведения его жена, а ещё хуже того, остальные члены семьи. А почему я говорю: «наверное», — так это мне хорошо известно, что скромные и трудолюбивые крестьяне не любят, чтоб в их домах жили посторонние люди. |
| Помню, воплощением ада на земле ему почему-то представлялась Польша – он сам долгое время прожил на Западной Украине и, наверное, натерпелся там от униатов. Поэтому когда кто-то каким-то образом покушался на его сад, отец Аркадий посылал всех в Польшу. «Убирайтесь в свою Польшу!» – это было самое страшное ругательство. Иеродиакон Клеопа (Данелян) В самом начале я где-то полгода прожил с ним в одной келье. Характер у него был, мягко говоря, непростой – поэтому сейчас я сам удивляюсь, как я мог с ним жить. Наверное, это потому, что тогда у нас было очень много послушаний, и, приходя в келью, мы просто падали. Работать до ночи – это было нормально. – Какие еще послушания вы проходили за время жизни в монастыре? – Самые разные, чуть ли не все монастырские дела через меня прошли. Послушался в трапезной, на книжном складе. В ризнице был – это тоже такое тяжелое послушание, особенно перед архиерейскими службами. Перед приездом архиерея мы работали до 4–5 утра и потом еще приходили на службу. Во время послушания в ризнице. Иеродиакон Макарий(Лободюк) (1972 - 2010) и отец Клеопа Вместе с отцом Киприаном мы создавали просфорню. Сначала у нас всё было совсем безвидно, первые просфоры пекли ночью на кухне. А сейчас наша просфорня – просто образцовая , к нам приезжают учиться из самых разных мест и даже из-за границы. Какое-то время был скитоначальником. Мы жили в скиту с отцом Зосимой , каждый день в 5 утра служили литургию: я служил, а отец Зосима, который тогда еще не был священником, пел. Раньше в монастыре был хороший братский хор. Пели отец Серафим , отец Зосима , отец Лука и я. И нам нравилось петь, и наши прихожане были очень довольны. По воскресным и праздничным дням мы пели на ранней литургии, а потом служили на поздней. И воспринимали это совершенно нормально, даже с радостью. Сил, может быть, и не хватало, но духовно было очень хорошо. – Повлияло ли на монастырскую жизнь появление семинарии? – Пожалуй, да. С появлением семинарии как-то стало меньше общения между братией, мы немного разобщились. Возможно, мы просто выросли. Но то «монастырское детство», когда мы были все вместе, мне вспоминается как самое радостное время в моей жизни. |
| Как-то мы пригласили к себе на приход сотрудников и детей из детского дома. Отслужили Литургию, кто захотел – все исповедались, причастились. А после устроили такие дружеские посиделки. Ребята из детского дома подготовили какие-то праздничные номера, поздравления. И когда дети начали читать стихи о Боге, о вере, все мои прихожане как один – стояли и тихо плакали. Не потому, что им было жалко этих детей, нет! Просто рядом с ними как-то особенно ясно становится, что мы-то все, хотя и верующие, а всё равно живем как-то ловча, приспосабливаясь, всё равно нет у нас той евангельской прямоты и простоты. А у них она есть. Когда люди начинают жаловаться на свою жизнь, что вот, мол, и это у меня плохо, и это у меня не так, и тут у меня проблема, – я их не утешаю, а предлагаю им поехать со мной в детский дом. Не для того чтобы показать, что бывает еще хуже, а совсем наоборот. Приезжая в детский дом, люди наполняют свои сердца радостью. И это помогает выживать в наших трудных условиях. Честно скажу, я тоже такой. Если бы не эти дети, наверное, уже сто раз уныние бы накрыло. Самое главное, чему они меня учат, – любовь. Вот они умеют любить по-настоящему – Бога и ближнего. Много сейчас слов в Церкви, много разной критики нашего служения. Но я считаю, что самая главная опасность для священника сегодня – это потеря любви. Храмы можно построить, купола позолотить, добиться успеха, известности, любви прихожан. Но если ты сам не умеешь любить, то все это ничего вообще не стоит. Вот и езжу к детишкам – учусь у них. Это, действительно, Божья милость к таким детям. Здоровому человеку приходится многолетний труд приложить, чтобы, пропустив через ум какие-то положения веры, сердечно их принять. А у этих ребят в силу того, что они обделены умом, все происходит намного проще: они получают тот же результат, только сразу и в такой полноте, что диву даешься. Представляю, как восхитятся атеисты, если все это прочитают. Скажут, наверное: " Вот, оказывается, кто такие образцовые верующие – это дауны, " нарушенные " дети! " Только, на мой взгляд, по большому счету не те люди больны, которые в силу обстоятельств Христа принимают без ума, сердцем. А те, которые, имея здоровый ум, Бога не принимают вообще. |
| Есть ли вообще " духовная составляющая " у экономической деятельности? Наверное, правильнее будет говорить о честности и нравственности. Думаю, что духовенству нужно больше говорить о Царстве Божием и правде Его, а всё остальное приложится (ср. Мф. 6:33). Иерей Святослав ШЕВЧЕНКО, клирик кафедрального собора Благовещенска: Я полностью поддерживаю предложение Сергея Швецова. Буквально на днях подвозивший меня водитель рассказывал, как попал в кабалу к банку. А в это время ему позвонили сотрудники этого же банка и предложили взять еще один кредит. Он и по первому не может расплатиться, а ему уже предлагают второй. Заинтересованность банков понять можно: они этим живут, но государство должно регулировать высокие процентные ставки, которые оставляют человека за чертой бедности. Как правило, большинство людей, наслышанных о кабальных условиях, берут кредит лишь в экстремальной ситуации, когда деньги действительно необходимы. И что в результате? Человек раздавлен жизненной трагедией, и еще не оправившись, попадает под гнет. Особенно это печально, если он понимает: выплатить долг не сможет. Банки сегодня действительно требуют слишком высокий процент, не обращая внимания на благосостояние того или иного человека. Для бизнеса, особенно, крупного, повышенные кредитные ставки, может, и не будут ощутимы, но для обычных граждан эти кабальные условия неприемлемы. У нас при епархии есть организация " Покров " , где стараются помочь попавшим в сложную жизненную ситуацию. У многих своя история о кредитах. Мне тоже несколько раз предлагали взять кредит, но, наслушавшись разных историй, я опасаюсь залезать в долговую яму, из которой потом нельзя будет выбраться. И я поддерживаю предложение умерить аппетиты банков, работающих на территории Российской Федерации. Что же касается духовенства – да, рассказывать о духовной составляющей экономической деятельности священники могли бы, но, наверное, не прихожанам, которые и сами все осознают, а людям, пока не воцерковленным, не понимающим сущности христианского вероучения, используя для этих целей площадки СМИ, блоги, социальные сети. Не помешали бы тематические беседы с представителями бизнеса, банковской системой – если такие встречи вообще возможны и кто-нибудь захочет слушать священника. |
| Так какая может быть любовь? И вы знаете, эта женщина потом от нас уехала. Она уехала, ей, наверное, стало стыдно. Ну, она уже бабушкой была такой. Я говорю: «Вы могли бы жить, езжайте к детям, попросите прощения. Вернитесь. Потому что у вас прекрасные дети. Хорошая дочь, прекрасный сын. Что не хватает? У вас есть четыре внука. Воспитывайте их. Если не воспитывали своих детей, воспитывайте своих внуков. Если вы не дали свою любовь своим детям — отдайте ее внукам. Отдайте, успейте отдать, пока вы еще живы». Ну, не могу сказать, как в дальнейшем сложилась ее судьба. Но я слышал о том, что она ушла в дом престарелых. То есть как бы она не воссоединилась с семьей, а ушла в дом престарелых. Конечно, мне ее жалко. Если она жива, помоги ей, Господи, этой женщине. Согласиться нельзя. Да. Человек свободен в выборе. И вы знаете о том, что было время, когда мне предлагали в Химках возглавить приют. И владыка Пантелеимон сказал, что он договорится с нашим епархиальным архиереем, и здесь открывался новый приют. Я отказался. Ну, во-первых, я предам своих прихожан, с которым прожил практически 30 лет. Второе: предам своих подопечных, которые всецелостно предались тому, что вот, пока батюшка жив, нас никто не тронет, мы будем жить. Нет, ну потому что был случай тогда, когда у нас был пожар на подсобном хозяйстве, то местные жители сказали, что батюшка, наверное, всех вас распустит. Я сказал, что никто без согласия личного, никто не уйдет с приюта. И поэтому, конечно, социальное служение — оно мне как бы уже более дорого. Я временно исполнял некоторые послушания тюремного служения, совершал богослужения и исповедовал заключенных. Но вы знаете, ну, может быть, со временем было бы что-то понятно. Но здесь, здесь то же самое, как с нашими подопечными: люди закрыты, я вам скажу честно. И для того чтобы он тебе открылся, это нужно с ним очень-очень много поработать. И поэтому, конечно, если бы мне предложили тюремное служение, я бы отказался. Потому что я люблю своих ребят, мальчиков своих, девочек своих. Вот сегодня они мне уже звонят, потому что у нас у многих есть телефоны. Они: «батюшка, когда ты приедешь?» Я говорю: «я приеду через два дня, не скучайте». Потому что они тоже волнуются. Они волнуются. У нас рабочий день начинается с семи утра. Батюшка приезжает. Потому что в 7:30 завтрак. После завтрака мы проводим беседу. Дальше там какие-то послушания, у кого что. Батюшка обходит палаты, всех выслушивает, всех жалеет, всех любит. Там кому-то конфетку дал. Ну, кому-то не надо. Если в палате раздаешь, то нужно раздать всем. Да. Потому что дети могут понять, что кого-то батюшка больше любит. А любовь ко всем одна. Любовь жертвенная. Поэтому слава Богу. Нет-нет, я бы вот сделал для себя такой вывод. Раз уж начал на этом поприще спасать людей, значит, здесь нужно и закончить. |
|
|
