| Многие говорят: «Бог у меня в душе и в храм мне ходить не нужно». Наверно, эти люди просто не читали Библию: где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них (Мф 18:20). Бог там, где сильная молитва. Особенно молитва братская. Нельзя говорить, что люди сторонятся Церкви потому, что не хотят утруждать себя постами и долгими службами. Мне кажется, часто это происходит просто от незнания: у них нет опыта этой самой братской молитвы. Когда в Прощеное воскресение на чине прощения все становятся друг перед другом на колени — прихожане, священник — у меня в душе растет такое чувство единения с людьми, которого, наверно, я нигде больше не испытываю. Если бы мы всегда так умели просить друг у друга прощения, как в те минуты церковной службы, на земле царили бы мир и добро. А многие люди просто не знают такой Церкви! Дай Бог им узнать — и чтобы не было слишком поздно. Я часто вспоминаю своего отца. Всю жизнь он прожил атеистом. Родился в 1919 году, стал пионером, потом комсомольцем, вступил в партию. Человек военный, он был мягким с родными, но жестким на службе, если дело касалось принципов. В войну папа был контужен, и когда ему исполнилось восемьдесят лет, врачи обнаружили у него в мозге кисту: «Отдавайте его в психиатрическую клинику, одна вы не справитесь». Но папа остался с нами: он то забывался, то был буйным. Однажды я осторожно спросила: «Папа, можно я позову отца Сергия, он тебя соборует?» Он согласился. От отца батюшка вышел потрясенный: «Владимир Викторович встал и… подпевал все псалмы и молитвы. На вопрос, откуда он знает тексты, рассказал, что когда был маленьким, сбегал из дома и тайком пел в церковном хоре». Представляете, в самое атеистическое время он, ребенок, принял в свою душу зернышко веры, и оно проросло перед самой его смертью. Наверно, это и есть тертуллианово «душа по природе христианка»! Я очень радуюсь, что и мама моя, которой сейчас восемьдесят четыре года и которая тоже не была верующей, пришла к Богу. Почему зрители любят Нину Для меня актерская профессия — это не тщеславие и не погоня за сверхпопулярностью. Конечно, если актера не знают, он не актер. Но в моем деле можно быть счастливым, только когда общение со зрителем перерастает в любовь, когда во время спектакля что-то в душах у людей переворачивается. Меня коробит, когда мою героиню из «Кавказской пленницы» Нину называют первым секс-символом СССР. Разве таким словом это называется? Мне кажется, Нину любят потому, что с ней хочется дружить, а ее красота и обаяние — это чистота плюс надежность. И непреходящий интерес зрителей к картине Гайдая — это не просто узнаваемость, а любовь. Профессия актера ведь не исчерпывается равнодушным «О, знакомое лицо, да это же этот — из телевизора!». Профессия наша не про это, а про то, чтобы благодаря нам зрителям было хоть немного легче жить: актер никогда не даст излечения, но может своей игрой подарить надежду на выздоровление. Чему меня научил цирк |
| И это тоже естественно — то, что у священника появляются друзья и после хиротонии. Естественно, что он остается человеком, способным любить и внушать подобные чувства другим людям. Завязаться такая дружба может по-разному: жизнь — живая и потому непредсказуемая, она постоянно преподносит нам сюрпризы, как в переносном, так и в прямом смысле этого слова. А точнее сказать иначе: Промысл Божий о нас всегда удивителен и непостижим. И по Промыслу сему появляются в нашей жизни люди, а в их жизни появляемся мы, и оказывается, что мы друг другу очень нужны или даже необходимы. И еще, конечно же, у священника не может не быть друзей из числа собратий-пастырей: кто поймет его лучше, чем собрат по служению, кто сможет так поддержать, иногда — утешить, иногда — вразумить? Неудобная дружба Почему же тогда все-таки рождается, почему задается вопрос: «а могут ли быть у священника друзья?». Наверное, в первую очередь, спрашивая об этом, люди имеют в виду возможность дружбы священника с его прихожанами — очевидно, именно она представляется наименее «удобной», наименее вероятной. Отчего так? Отчасти оттого, что священник на приходе представляется личностью если и не уникальной, то совершенно особенной, далеко отстоящей от всех прочих людей, этот приход составляющих. Он совершает богослужение, произносит проповеди, исповедует, наставляет в жизни духовной, разрешает недоумения в жизни повседневной. И он не просто взял это на себя сам, нет, ему эти обязанности и вместе с тем права даны в момент его священнической хиротонии, по дару Божественной благодати. В этом и заключается его «особенность», это и заставляет думать, что с ним, таким «особенным», дружба невозможна. Мне лично такое представление видится совершенно неверным. Могут ли отец или мать быть другом для своего ребенка? Однозначно да. С одной, пожалуй, оговоркой: если они при этом не забывают, что они не только друзья, но и родители, и если об этом не забывает так же и сам ребенок. Без фамильярности Вот то же самое, наверное, можно сказать и про священника: у него могут и, я бы даже сказал, должны быть друзья из числа прихожан. Но в этой дружбе не должно быть места фамильярности — ни с одной, ни с другой стороны. Должна присутствовать память об ответственности за людей, которых тебе поручил и за которых с тебя спросит Господь. |
| Кормить голодных, посещать больницы и темницы? В евангельском отрывке о Страшном суде мы видим, что осуждаются люди, которые не накормили голодных, не напоили жаждущих, не посетили страждущих в больницах и в тюрьмах. Как современному человеку можно такой вины избежать? Если у человека есть достаточные средства и достаточное время, он может идти туда, где нуждаются в помощи: в учреждения для детей-сирот или престарелых, в тюрьмы, в семьи, оказавшиеся в трудной жизненной ситуации,– и эту помощь оказывать. Если же человек вынужден много работать и у него не так много средств, то ему, наверное, надо довольствоваться теми случаями, которые Сам Господь посылает. А они нашему взору предстоят практически каждый день. И совершенно естественно, когда всё начинается с помощи тем неимущим, которые есть в храме и вокруг храма, когда для этой помощи прихожане могут как-то объединиться и один сделает одно, другой сделает другое, третий сделает третье. Потому что, безусловно, благородное и важное дело – спасать от голодной и холодной смерти бездомного человека, который в таком положении оказался, но, наверное, еще более важное дело – это тому человеку, который может в таком положении тоже оказаться, не дать вниз скатиться. Тогда мы его действительно спасем. В любом случае, если человек ищет такой деятельности и сердце его болит об этом, то Господь непременно пошлет ему возможность и случаи кому-то помощь оказывать. Рейтинг: 9.4 Голосов: 427 Оценка: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 скрыть способы оплаты Смотри также Комментарии Светлана 13 декабря 2017, 01:32 Лучше дать просящему,не рассуждая,чтоб не пройти мимо Христа. Дать столько,сколько не жалко,сколько можешь,но дать. Если есть возможность помочь конкретно,то как купить продукты или билет на поезд,то это очень хорошо,но нельзя проходить мимо. Раз к тебе обращаются,то нужно остановиться,а то потом будет мучительно больно,что мог и не помог. Бывает,что у храмов стоят крепкие люди и просят милостыню.Но кто из нас знает их положение? Если при храме есть возможность,то дайте таким людям заработать.К примеру,дров наколоть или дорожку от снега расчистить. А осуждать это не по-христиански.Бог сам рассудит что и кто,и как,и где и почему. |
| – Он ответил так, что я готов был, наверное, сразу же взять билет и поехать обратно в Москву! Он сказал: «Понимаешь, какая история: в Белоруссии на сегодняшний момент так распространено чернокнижие и столь много колдовства! И мы часто всему этому подвержены, так что я приехал вот по этому вопросу…». Ну, тут я уж не знал, какой второй вопрос ему задавать, потому что я в детстве был пионером, сейчас комсомолец, да и вообще – «наука и религия», и все такое прочее… И вдруг преподаватель университета, который приехал Бог знает вообще куда, Бог знает зачем – и вот, он абсолютно серьезно говорит: «Столь много колдовства…». – Вас это испугало? – Я подумал про себя: надо поскорее как-нибудь отсюда уехать, и было бы это очень хорошо. Ну, а куда скорее уехать? Обратные билеты были только назавтра, вольно или невольно нужно было оставаться! – Вечером опять пошли на службу? Старец практически летал Архимандрит Таврион (Батозский) – Наступил вечер, опять вечернее богослужение: снова эти монахини, которые стояли за мной и истово молились, клали земные поклоны… Наступила суббота, следующий день, а на утреннее богослужение пришел сам старец Таврион! – Каким вы его увидели? – Да, я тоже все готовился: как я его увижу, что он из себя представляет? Столько людей стремятся с ним встретиться: что он? как он? Первое, что бросилось мне в глаза, – это его порывистость: он практически летал. Все движения его были порывисты: он прошел в алтарь летящей походкой, служил громко, возгласы были у него отчетливые, выходил иногда на клирос: что-то помогал, поправлял… – А много народу было на службе? – Наверное, еще приехали люди в субботу, так что народу было много. Было особенно много приезжих (а может, это были постоянные прихожане?) и немало женщин. Во время литургии отец Таврион исповедовал, а однажды стал почти кричать, очень эмоционально выговаривая одной из женщин. – А что он говорил? – Совсем удивительная вещь! Я-то думал, что тут, в храме, собираются одни фанаты какие-то, но вдруг от самого старца я слышу: «Вот, таскаешься по монастырям! Детей двоих дома бросила! За детьми надо смотреть! Надо детей воспитывать!» Меня, помню, тогда это поразило, какая-то потрясающая позиция: вроде люди сюда приезжают, и надо было бы, наоборот, их как-то поощрять за это, но нет – эту женщину он так строго отчитывал! |
| Наверное, смотреть нужно на другое – на то, как священник реагирует на сказанное человеком на исповеди: хватает ли ему терпения, хватает ли ему внимания, умения для того, чтобы дать человеку необходимый совет и вместе с кающимся понести его тяготу. По этому, наверное, нужно судить, а не по внешнему виду. Бывает, что человек исповедуется, и ему кажется, что священник его даже не слушает. А потом исповедь заканчивается – и вдруг человек из того, что ему священник говорит, понимает, что происходящее в его жизни для пастыря даже важнее, чем для него самого. И такое бывает, потому что сам кающийся порою не понимает по-настоящему те духовные болезни, проблемы, которые обнажаются перед взором священника, и подчас священник начинает испытывать даже большую боль, нежели сам человек. А бывает и наоборот. Как я уже говорил, священник, который совершает свое служение без внутреннего участия, без молитвы, выгорает. И это выгорание становится причиной того, что некоторые священники принимают исповедь равнодушно, бесчувственно и холодно. Если пастырь во время и после исповеди не молится за кающегося, если, выходя совершать таинство Исповеди, он не молится предварительно, чтобы Господь вразумил его, что исповедующимся сказать, как их наставить, то через какое-то время такой священник останется наедине с теми грехами, которые он слышит. И его, скажем так, человеческие, естественные способности окажутся исчерпанными. Он просто больше не сможет этого слушать: он будет просто стоять у аналоя, и все произносимое кающимся будет пролетать мимо его сознания. – И как быть с такими «пролетающими мимо» безучастными священниками? Что с ними делать? – Ну как быть – молиться о них, потому что нет ничего статичного: сегодня человек в одном состоянии, а завтра – в другом. Не надо воспринимать священника как нечто завершенное, статичное – это тоже живой человек, такой же, как и любой прихожанин, вошедший в храм. Сегодня он делает какие-то ошибки, завтра он их исправляет, послезавтра делает новые ошибки, а потом опять-таки исправляет их. И только лишь конец венчает дело жизни каждого из нас. Хотя, безусловно, человек, ищущий, у кого ему исповедоваться, будет искать священника сочувствующего, сопереживающего, неравнодушного. Это совершенно естественно. – Но как избежать рутины? Ведь для любого человека, который долго работает на одном и том же месте и делает одно и то же дело, такая опасность существует. Никто от нее не застрахован. Однако нам, светским людям, легче: мы можем поменять опостылевшую работу на другую, более интересную. А священник не может, он заложник своего положения, у него нет выбора. Поэтому он будет продолжать служить в любом состоянии. И тут возникает проблема для прихожан: ведь со стороны определить, действительно ли священник молится или только делает вид, практически невозможно. |
| Постоял — люди молятся. Во-первых, хор звучит там очень бездуховно, служба совершается бездуховно, и я не мог настроиться (там начало было в 9, в Смоленске) так, чтобы ощутить благодать веры и молитвы. И я чувствовал, а у нас-то, дома-то сейчас Марина наверно звенит, народу, наверно, много. А там — так в Смоленске, было — посмотрел — народ подходит, одна женщина и говорит: « Я хочу сюда». А куда сюда-то? Я был не в форме, так сказать. «А сюда, куда они идут». Я говорю: А зачем вам туда, куда они идут, причастники, для чего они идут..? «А я тоже хочу». А вы понимаете, причастие — что это такое? «Нет». А почему не спросить, почему не поинтересоваться, почему не заострить свое внимание — что это такое? Ну, пока я трактовал, там группа народу собралась, и прихожан смоленских. Ну что ж вы так ходите? — «Нас не учат». Мне стало больно, горько. Я увидел, какая жажда духовной пищи, она сегодня необходима для каждого человека, христианина, кто пришел в храм Божий помолиться. И там сразу чувствуется — кто намоленный, кто воцерковленный, кто уже знает весь порядок богослужения и кто только, как слепой во тьме ищет, как подойти к Богу, как подойти к богослужению, как пообщаться. И очень важно было бы так, как у нас с вами — вы на меня бросаетесь, я вам что-то отвечаю. И у нас получается гармоничная дружба, отношения, и каждый из вас отходит довольный. Не только там (в Смоленске), везде сегодня по России — горькие, печальные отношения прихожан к нам и нас к вам. Смотрю причащение идет — как таблетка. Вот у нее написано на лице: она не понимает всей этой святости, она не понимает, что и как надо идти. И кричат, и говорят, и талдычат, сбивая вас с пути, с пути сбивают истинного, — то, что надо причащаться. И когда ко мне приходят здесь из других храмов, вы сами слышите, я к ним обращаюсь: «Вы когда причащались?». «Вчера». «А что вам дает частое причащение?» «А вот надо». Толкают ко мне неверующего наркомана — надо ему причаститься. Так что ж ты думаешь? Это святое святых. Забывая о том, что читается нами молитва: «да не в суд и не в осуждение будет мне причащение Святых Твоих Тайн, Господи». |
| — Это, конечно, отдельная тема для обсуждения. Я застиг и благоденственные времена, когда в Египте были тишь и благодать, а на курортах этой страны во множестве бывали наши соотечественники — до 3 миллионов человек в год. Но 25 января 2011 года внесло свои жесточайшие коррективы — от мирной жизни не осталось и следа. Площадь Тахрир, безумные, неуправляемые толпы, гибель людей… Я уж не говорю о том, что разрушали храмы, убивали священников. Что было возможно в тех условиях, мы делали. Был организован кризисный штаб при Посольстве России, в который входил и я, — прежде всего, старались снизить уровень тревоги, не допустить паники. Надо отдать должное нашим дипломатам — они в этой обстановке действовали четко, ни про кого не забывали. Мы со своей стороны тоже прилагали все усилия: вывозили прихожан из неблагополучных районов, где шла стрельба и обстановка была близка к хаосу, обеспечивали их временным жильем. Но самое главное, конечно, было поддержать людей морально и духовно. Мы должны сделать все, чтобы эта чаша нас миновала, чтобы такое горе никогда не пришло к нам в дом. Как? Нужно быть очень внимательными и бдительными. Нужно воспитывать в людях чувство ответственности. Мы должны понимать, что в обществе, как в любой семье, бывают ссоры, бывают и солнечные дни. А бывает и так, что сторонам конфликта нужно приложить сугубые усилия, чтобы был мир. В Северной Осетии, как и во всей России, есть колоссальный опыт мирных межрелигиозных и межконфессиональных отношений. Вот и роль Церкви я вижу в том, чтобы растить кадры, которые будут воспитывать паству в любви и уважении. Людям нужно объяснять, кто за чем стоит, нужно их учить, рассказывать, говорить правду. Я, в частности, намерен это делать. — Из Вашей биографии известно, что Вы в качестве военного священника служили в десантной бригаде в Боснии и имеете награду НАТО. За какие заслуги? — Это неверная информация. Награда, о которой вы говорите, — от Организации Объединенных Наций, просто внешне она похожа на медаль НАТО. Честно Вам скажу, всеми моими наградами ведает мама, это ее счастье. Вот она их и собирает: у меня они есть, но я ни разу их не надевал. Конечно, я благодарен главам Поместных Церквей, которые меня удостаивали подобных знаков внимания, и в первую очередь Патриарху Кириллу, который высоко оценил мои скромные труды. Но главная наша награда — на Небесах. Все остальное, наверное, очень приятно, да и для тщеславия кому-то интересно. Поверьте — не в моем случае. Для меня главное — дело, я радуюсь, когда у меня что-то получается. Когда мне удалось избежать жертв среди наших прихожан в Каире — вот была моя награда… |
| Есть у сельского служения и другие особенности. Этнографам и историкам хорошо знаком термин «деревенское православие». Так называют причудливую смесь христианства и язычества, которая по сей день распространена в сельской местности. До сих пор, например, на новгородщине есть специально обученные «плакальщицы». Во время отпевания стон стоит такой, что кажется, все сейчас зарыдают. Но в конце выясняется, что плакальщица — наемная, из соседней деревни, и ремесло свое переняла от бабушки… «Каков поп — таков и приход». Это выражение очень удачно отражает ситуацию на деревенском приходе. Если в крупном городском храме настоятелю могут помогать другие священники, катехизаторы или активные прихожане, то в сельской церкви обычно ситуация — «Сам читаю, сам пою, сам кадило подаю». Местные относятся к приезжему батюшке с недоверием, и задача священника — привлечь, заинтересовать людей. Но для этого он сам должен загореться идеей создания дружного прихода. Немаловажно, чтобы священник сам жил интересами и трудностями своей паствы. Нередко, получив назначение на сельский приход, батюшка продолжает жить в городе, посещая вверенный ему храм лишь по выходным и праздничным дням. А прихожане воспринимают своего настоятеля как «приезжего» и вряд ли когда-то примут за своего. Ведь городскому человеку мало знакомы проблемы и чаяния деревенских жителей. Однако и священника можно понять: в сельской местности нет привычных удобств, детям негде учиться, ближайшая больница находится в райцентре… Да и денег сельский приход приносит, как говорилось выше, совсем немного. Поэтому служение деревенского пастыря невозможно без самопожертвования. Деревенские истории Отец Роман стал священником после окончания музыкального училища и сразу был направлен в деревню. Там священник и его матушка, тоже музыкант по образованию, создали оркестр народных инструментов, который пользуется популярностью не только в родном селе, но и за его пределами. Отец Роман с супругой преподают в музыкальной школе ближайшего райцентра. Директор школы очень рад таким преподавателям и часто повторяет: «Их сюда, наверное, послал Бог»…Отца Владимира назначили на сельский приход в начале лета, когда в деревне было немало дачников. В течение нескольких служб приход собрал довольно солидную сумму, на которую новый настоятель приобрел облачения для храма и еще какие-то нужные в хозяйстве вещи. Узнав об этом, благочинный строго отчитал священника: «Что же ты зимой есть-то будешь? Лучше бы картошки купил, таких денег еще долго не увидишь»! Действительно, если бы не помощь благочинного, в ту первую зиму отец Владимир мог бы и не выжить. Зато сейчас, спустя несколько лет, в своем селе он считается главным специалистом по огородному хозяйству! |
| К. Мацан — Не агент ли КГБ? В. Легойда — Знаете, нет, просто… Там была такая охранительная часть. И я когда говорил с людьми: «Можно у вас взять интервью?» — журнал показывал, говорил, что у нас сейчас свобода, все возможно. А все говорили: «Ну если владыка благословит…» Сразу погружался в привычную атмосферу, что мы тут, если благословит, чихнем, если не благословит, не чихнем. И я подошел к владыке, я готовился к такому сложному разговору, зачем, а почему, а вы кто. И я в двух словах ему сказал, показал, говорю: «Владыка, я бы хотел поговорить с некоторыми вашими прихожанами, может быть, вы еще посоветуете, с кем, из священников… Они все просят вашего благословения, вот как вы, разрешите ли вы мне с ними побеседовать?» Там в вопросе звучало — дадут ли интервью, что-то такое. А он мне сказал что-то вроде: «Дают — бери, бьют — беги». (Смеются.) В его ответе не было… Он сразу это напряжение снял. Совершенно… Такое отношение ко мне, оно и у меня вызывало тоже определенную ответную реакцию, некоторую настороженность взаимную. Хотя я, конечно, немного по этому поводу переживал. Мне казалось, что наоборот можно, я же могу помочь, рассказать еще больше. Но он как-то эти вещи снимал сразу. И с прихожанами, и со священниками я говорил. Такой интересный, конечно, был опыт. А. Пичугин — Владимир Легойда, глава Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ в гостях у программы «Светлый вечер». Говорили о владыке Антонии, а мне стало интересно. В 90-е годы вы посмотрели очень разные варианты общин — американскую общину, которую еще сохранилась со времен отца Серафима (Роуза), побывали в общине владыки Антония в Лондоне, ну и естественно на ваших глазах — православная Москва 90-х. Ощущалась какая-то разница, вы начали об этом говорить, но хотелось бы поподробнее узнать — о разнице в подходах, менталитете. Но вообще какая-то принципиальная разница была? В. Легойда — Вы знаете, мне сложно, наверное, сейчас ответить непосредственно на ваш вопрос, с вашего позволения, не сочтите за уход от ответа. |
| Священникам у нас приходится работать. Работа – это прививка от младостарчества и высокого мнения о себе Вы знаете, когда я стал работать в красной зоне, один мой друг-епископ сказал: «Твой пример важен, потому что он вдохновляет людей». Наверное, это действительно важно – показать, что есть разные священники, что они могут делать какую-то светскую работу, где-то еще приносить пользу людям. С другой стороны, скажу о себе. Работа отнимает очень много времени и буквально выжимает из меня все силы. Не остается никаких внутренних ресурсов, чтобы посвятить необходимое время моим прихожанам. А ведь у меня еще семья, маленькие дети, супруга тоже очень много работает. Получается, что я порой разрываюсь на части. Может быть, это вопрос моей личной самоорганизации. Но тем не менее мне кажется, что работающий священник не может полноценно, на 100% отдавать себя приходу. Но таковы наши реалии. – Не думали, что, может быть, стоит оставить работу, поговорить с прихожанами и сосредоточиться на служении? – Оставить светскую работу? Так вопрос даже не стоит, поскольку приходская община не может материально обеспечивать своих пастырей. В приходской общине этот вопрос, конечно же, должен обсуждаться. Приведу пример: когда-то на приходском совете встал вопрос о моем рукоположении в сан священника. Я сказал общине: «Я хотел бы остаться диаконом, потому что у меня молодая семья, только родился наш первый ребенок, и я боюсь, что мне не будет хватать времени на служение». Тогда староста нашего прихода ответила мне от лица всех прихожан: «Ты знаешь, мы хотим тебя видеть нашим пастырем. И мы понимаем твои проблемы. Но часть из них мы возьмем на себя». Это был такой ключевой момент в принятии решения. – Прихожане разделяют ответственность за жизнь прихода со своим пастырем? – Да. Важное отличие прихода во Франции от России в том, что здесь общины очень живые, каждый член общины чувствует себя важным элементом в ее жизни. Я чувствую помощь прихожан, собратьев-священников. Они понимают, что мне иногда сложно, я на работе, или что есть еще какие-то проблемы. Особенно в прошлом году из-за эпидемии мне приходилось достаточно часто работать в выходные дни. Они просто перенимают у меня эстафету, помогают в служении разделить груз обязанностей. За это я им всем очень и очень признателен. Такое отношение людей к своей общине меня невероятно окрыляет. |
|
|
