| Генерал-поручик Петр Дмитриевич Еропкин старается и трудится неусыпно оное зло прекратить, но все его труды тщетны; у него в доме человек его заразился, о чем он просил меня, чтоб донести Вашему Императорскому Величеству и испросить милостивого увольнения от сей комиссии. У меня в канцелярии также заразились, кроме что кругом меня во всех домах мрут, и я запер свои ворота, сижу один, опасаясь и себе несчастья. Я всячески генерал-поручику Еропкину помогал, да уже и помочь нечем, команда вся раскомандирована, в присутственных местах все дела остановились, и везде приказные, служители заражаются. Чумной бунт. Художник: Эрнест Лисснер Приемлю смелость просить дозволить мне на сие злое время отлучиться, пока оное по наступающему холодному времени может утихнуть. И комиссия Еропкина ныне лишняя и больше вреда делает, и все те частные смотрители посылают от себя и сами ездя более болезнь развозят. Ныне фабриканты делают свои карантины и берут своих людей на свое смотрение, купцы также соглашаются своих больных содержать, раскольники выводят своих в шалаши, и ничего так всех не страшит, как карантины, для чего мертвых тайно хоронят разными манерами». Не дождавшись ответа на письмо и разрешения императрицы, Салтыков в полном отчаянии уехал в свое подмосковное имение. Талантливый главнокомандующий, разбивший в 1759 году прусские войска, в результате чего был взят Берлин, мужественный герой на поле битвы оказался слаб перед лицом эпидемии. Всячески сторонившийся интриг и придворных склок, пользовавшийся всеобщим уважением как «победитель Фридриха» и еще отличавшийся удивительным добродушием, этот всецело положительный человек оказался обескуражен, напуган и внутренне разбит. На следующий день после отъезда Салтыкова – 15 сентября (по юлианскому календарю) 1771 года – в Москве вспыхнул знаменитый чумной бунт. «Откровение свыше» Владыка Амвросий деятельно помогал Петру Еропкину. Он устраивал карантины при монастырях и, как мог, объяснял значение мер изоляции. Но по многим приходам открылись самочинные ежедневные крестные ходы, за которыми тянулись вереницы людей. Архиепископ выступал категорически против – теперь на него смотрели как на врага молитвенных стояний. |
| Раболепное подражание Голландскому стилю заметно не только в памятниках гражданской, но и церковной Архитектуры века Петрова; ибо сооруженные при нем церкви в Москве, большею частию, похожи на западные костелы и кирки; некоторые из них восьмиугольные, паралелограммою, или прямоугольником, и круглые, двухэтажные и одноэтажные, одноглавые; своды в них коробовые и даже парусные; кровли и главы крыты были лещадью и черепицею, или белым железом. Самый трибун храмов отличался от древних пилястрами, орнаментами и восьмигранною формою. Стенные в них окна начинались от цоколя; вместо прежних трех алтарей, или полукружий на восток, строился один полукруглый, или граненый алтарь. Между тем как вводилась новая церковная Архитектура, запечатаны и упразднены были многие в Москве старые обветшавшие церкви, особливо у знатных особ домовые, из коих, по указу 1722 г. Апреля 12, оставлены только для престарелых знатных персон с тем, чтобы «верхи тех палат, где помещались у них церкви, не имели никакой от прочих отмены». Тогда же упразднены и уничтожены указом Св. Синода часовни, стоявшие близь церквей, на торжищах и перекрестках. Таким образом начало сближения Архитектуры Русской с Европейской, совершенного перерождения в России гражданской и церковной, – сие начало положено от основания С. Петербурга и преобразования России Петром I-м. Времен его, так как и Императрицы Анны, Архитекторы были, и по большей части, иностранцы и не многие Русские, учившиеся под их руководством в России, в Италии и Голландии, откуда перенесли к нам смешанный стиль зодчества, не всегда сообразный нашему климату, народному быту и значению самих зданий. Занимаясь не только теоретической, но и практической частью зодчества, Петр I-й сам испытывал учеников оного, задавал им чертежи на разные предметы; прожекты их всегда сам рассматривал, утверждал и приказывал приводить в исполнение под собственным надзором. При нем известные были зодчие из иностранцев: Христофор Конрад Немец, Трессино, или Треццини Датчанин, Микентий Итальянец, Леблон Француз, Кармедон, Гербель, Гаман, Баллес, Швертфегер, Фан Свитен; из Русских: Земцов, Еропкин, Башмаков, Коробов, Савва Чевакинский. В царствование Nempa-II и Анны Ивановны: Иван Юстинов, Иван Заруднев, Петр Евлашев (в 1735 г. Архитектурин Езель) и наконец ученик Графа Растрелли, славного в то время Зодчего, вызванного из чужих краев Петром I, Иван Мичурин, который не только оставил нам много памятников Зодчества, но и первый геометрический план Москвы, о коем скажем в последствии. Сии зодчие строили и возобновляли в Москве и С. Петербурге многие церкви, казенные и частные здания |
| — Матушка государыня, доволен твоими богатыми милостями, я награжден не по заслугам: андреевский кавалер и начальник столицы, заслуживаю ли я этого? Императрица не удовольствовалась этим ответом и опять ему говорит: — Вы ничего не берете на угощение Москвы, а между тем у вас открытый стол: не задолжали ли вы? Я заплатила бы ваши долги. Он отвечал: — Нет, государыня, я тяну ножки по одежке, долгов не имею, а что имею, тем угощаю, милости просим кому угодно моего хлеба-соли откушать. Да и статочное ли дело, матушка государыня, мы будем должать, а ты, матушка, станешь за нас платить деньги; нет, это не приходится так. Видя, что Еропкину дать нечего, императрица прислала его жене орден св. Екатерины. До поступления в должность главнокомандующего Москвы и потом, когда, за старостью лет, он отказался от службы, Петр Дмитриевич и жена его живали у нас по соседству и бывали у батюшки. Он никогда не приезжал, не прислав осведомиться, батюшка дома ли, и ежели посланный узнает, что дома, то велит доложить, что Петр Дмитриевич и Елизавета Михайловна приказали узнать о здоровье и спросить: можно ли их принять тогда-то? Этого мало: приедет Петр Дмитриевич цугом в шорах, с верховым впереди, и остановится у ворот, а верховой трубит в рожок, и когда выйдут и отворят ворота и тоже из рожка ответят с крыльца, тогда он въедет. Он был высокого роста, очень худощавый, несколько сгорбленный, весьма приятной наружности, и, кто его помнил смолоду, сказывали, что он был красавцем. Глаза у него были большие, очень зоркие и довольно впалые, нос орлиный; он пудрился, носил пучок и был причесан в три локона (à trois marteaux). Он был очень умен, благороден и бескорыстен, как немногие; в разговоре очень воздержан, в обхождении прост и безо всякой кичливости, чем доказывал, что вполне заслуживал наград, которые получил. Жена его, Елизавета Михайловна, была удивительной доброты и не могла видеть ничьих слез, чтобы не постараться утешить, и когда делала кому добро, то первый уговор ее был, чтоб это оставалось тайной. Рассказывали в то время, что одна соседка приехала к Елизавете Михайловне и убивается, плачет, что у ее сына пропали казенные деньги (как это случилось, я теперь уж не умею передать) и что ежели он не внесет, то его мало что из полка выгонят, еще сошлют. |
| Итальянская, круглая нотация была, так сказать, универсальной – и для вокальной, и для инструментальной музыки; выпускаемые нотные издания для церковных хоров обычно гравировались. Едва ли не первым напечатанным произведением для церковных хоров была «Херувимская» Бортнянского, изданная в 1782 г. неизвестно кем 452 . Это было началом как издательства нот для церковных хоров, так и издания сочинений Бортнянского для Церкви. После этого издание духовно-музыкальных сочинений разных авторов начало разрастаться. О таких изданиях публиковалось начиная с 1794 года в «Московских ведомостях» и в некоторых других изданиях; но кто именно был издателем – не всегда удается установить. Особенно богатый перечень изданных духовно-музыкальных произведений разных авторов содержит каталог Х.Б. Гене 1804 г. Гене занимался и изданием, и продажей такого рода произведений. К началу XIX в. круг композиторов, писавших и для церковных хоров, очень расширился. Н. Финдейзен приводит имена таких композитоов и перечень их изданных сочинений. Мы приведем здесь только имена композиторов и опустим перечень их напечатанных духовно-музыкальных произведений: Л.С. Гурылев, Редриков (инициалы неизвестны), Щербаков, Степан Никеев, А.Титов , Ипатьев, Яковлев, Еропкин, Пашкевич, Скоков, Козловский и несколько иностранцев, написавших музыку на православные русские богослужебные тексты: И. Шварц, Траэтта, Астарита. Не только произведения здесь поименованных композиторов, написанные и изданные на рубеже XVIII–XIX вв., забыты, но и сами имена их больше не вспоминаются. Некоторые из них (например, Пашкевич, Гурылев, Козловский) вспоминаются еще в истории русской музыки как композиторы светской музыки (каковыми они и были). Да и музыка их на богослужебные тексты была, вероятно, в том же итальянском духе, какой охарактеризован был Металловым. К сожалению, до сих пор не имеется систематической хрестоматии с примерами духовно-музыкального творчества композиторов, начиная от второй половины XVIII в. Превосходная хрестоматия Н.Д. Успенского , на которую неоднократно указывалось нами в предыдущих главах 453 , содержит примеры только до середины XVIII в. Мы не помещаем здесь нотных партитурных примеров, так как это значительно усложнило бы печатание настоящей книги и, кроме того, собрание примеров, хрестоматийный материал для второго периода второй эпохи в истории богослужебного пения Русской Православной Церкви составил бы отдельный том. |
| На другой день был великий праздник, который давал Шереметев императрице у себя в Кускове, 148 но мы там не были: с графом батюшка знаком не был и толкаться в толпе и давке он нам не позволил. «Будет государыня в собрании на дворянском бале, тогда и вы ее увидите». Сестре Александре Петровне было 21 год, мне 19 лет, и мы отправились в собрание с сестрой Екатериной Александровной Архаровой. Бал был самый блестящий и такой парадный, каких в теперешнее время и быть не может: дамы и девицы все в платьях или золотых и серебряных, или шитых золотом, серебром, каменьев на всех премножество; и мужчины тоже в шитых кафтанах с кружевами, с каменьями. Пускали в собрание по билетам самое лучшее общество; но было много. Императрица тоже была в серебряном платье, невелика ростом, но так величественна и вместе милостива ко всем, что и представить себе трудно. Играли и пели: Гром победы раздавайся, 149 Веселися, храбрый Росс... И каждый куплет оканчивался стихами: Славься сим, Екатерина, Славься, нежная к нам мать! Мне пришлось танцевать очень неподалеку от императрицы, и я вдоволь на нее нагляделась. Когда приходилось кланяться во время миновета, то все обращались лицом к императрице и кланялись ей; а танцующие стояли так, чтобы не обращаться к ней спиною. Блестящий был праздник. Прежде и после того случалось мне видеть издали и на улицах государыню, но так близко – никогда. В то время главнокомандующим Москвы был Петр Дмитриевич Еропкин, хороший батюшкин знакомый; он давал для государыни праздник у себя в доме, но батюшка и сам не был, и нас не отпустил на бал: «Много и без нас там будет и познатнее, и поважнее». А уж куда как хотелось ехать! He пришлось. Отчего батюшка не заблагорассудил, мы об этом как-то и не рассуждали: не угодно ему, вот и вся причина. Ноября 11 родилась Анночка; тут уж мне было самой до себя и какие были новости – я не слушала, а мне не говорили. Когда прошло еще несколько дней и стали ко мне приезжать с поздравлениями, вот мне и стали сказывать, какие вести из Петербурга о милостях нового государя. 150 |
| – Матушка государыня, доволен твоими богатыми милостями, я награжден не по заслугам: андреевский кавалер и начальник столицы, заслуживаю ли я этого? Императрица не удовольствовалась этим ответом и опять ему говорит: – Вы ничего не берете на угощение Москвы, а между тем у вас открытый стол: не задолжали ли вы? Я заплатила бы ваши долги. Он отвечал: – Нет, государыня, я тяну ножки по одежке, долгов не имею, а что имею, тем угощаю, милости просим кому угодно моего хлеба-соли откушать. Да и статочное ли дело, матушка государыня, мы будем должать, а ты, матушка, станешь за нас платить деньги; нет, это не приходится так. Видя, что Еропкину дать нечего, императрица прислала его жене орден св. Екатерины 62 . До поступления в должность главнокомандующего Москвы и потом, когда, за старостью лет, он отказался от службы, Петр Дмитриевич и жена его живали у нас по соседству и бывали у батюшки. Он никогда не приезжал, не прислав осведомиться, батюшка дома ли, и ежели посланный узнает, что дома, то велит доложить, что Петр Дмитриевич и Елизавета Михайловна приказали узнать о здоровье и спросить: можно ли их принять тогда-то? Этого мало: приедет Петр Дмитриевич цугом в шорах, 63 с верховым впереди, и остановится у ворот, а верховой трубит в рожок, и когда выйдут и отворят ворота и тоже из рожка ответят с крыльца, тогда он въедет. Он был высокого роста, очень худощавый, несколько сгорбленный, весьма приятной наружности, и, кто его помнил смолоду, сказывали, что он был красавцем. Глаза у него были большие, очень зоркие и довольно впалые, нос орлиный; он пудрился, носил пучок и был причесан в три локона (à trois marteaux). Он был очень умен, благороден и бескорыстен, как немногие; в разговоре очень воздержан, в обхождении прост и безо всякой кичливости, чем доказывал, что вполне заслуживал наград, которые получил. Жена его, Елизавета Михайловна, была удивительной доброты и не могла видеть ничьих слез, чтобы не постараться утешить, и когда делала кому добро, то первый уговор ее был, чтоб это оставалось тайной. Рассказывали в то время, что одна соседка приехала к Елизавете Михайловне и убивается, плачет, что у ее сына пропали казенные деньги (как это случилось, я теперь уж не умею передать) и что ежели он не внесет, то его мало что из полка выгонят, еще сошлют. |
| Наконец Тредьяковский спросил – что ему далее делать; Волынский приказал спросить об этом у архитектора и полковника Еропкина. Последний, спрошенный Тредьяковским, указал ему писать стихи на предстоящий праздник. Тредьяковский, избитый по щекам, умытый собственною кровью, отправился домой и всю ночь сочинял стихи. Но свежие воспоминания обиды не давали ему покоя, и, дождавшись утра, он, наскоро одевшись, отправился к герцогу курляндскому просить милости и обороны. На беду его, прежде чем дождался он появления герцога, чтобы припасть к его ногам, вдруг вошел в переднюю Волынский, сам приехавший с утренним визитом к любимцу. Увидев Тредьяковского, он сразу понял, что тот пришел на него жаловаться; но, скрыв это, спросил: «Ты зачем здесь?» Тредьяковский собирался с духом – что ему ответить, но Волынский, не допустивши его произнести ни слова, ударил его в щеку, потом вытолкал взашей и передал ездовому, приказав отвезти его в комиссию под караул. Через несколько минут прибыл туда и сам Волынский, приказал снять с Тредьяковского шпагу, разложить на земле и, обнажив спину, бить палкою. Тредьяковский получил 70 ударов. После того Волынский приказал поднять его и о чем-то его спросил. Тредьяковский, как сам после говорил, не помнил, что тогда отвечал ему, а помнил только, что Волынский опять приказал положить его и закатить еще 30 ударов палкой. Его не отпустили домой, а оставили в комиссии под арестом до утра. Тредьяковский, под караулом, всю ночь твердил стихи, которые должен был читать перед публикою «в потешной зале», «хотя мне, – замечает Тредьяковский в своем рассказе об этом событии, – уж не до стихов тогда было». Вечером повезли его в маскарадном платье под маскою в потешную залу; там он прочитал наизусть перед публикою свои стихи и тотчас отведен был под караулом опять в комиссию, где ночевал и другую ночь, а на следующий день в 10 часов утра его привезли опять к Волынскому. Вельможа сказал ему: «Я не хочу с тобой расстаться, еще раз на прощанье не побивши тебя». Бедный пиит плакал, умолял не бить его, потому что он и так уж изувечен, но, по выражению Тредьяковского, «не преклонил сердца его на милость». |
| Изображают их с копытами, когтями, рогами, хвостами потому, что для человеческого воображения невозможно гнуснее этого вида и придумать. Таковы в гнусности своей они и есть, ибо самовольное отпадение их от Бога и добровольное их противление Божественной благодати из Ангелов света, какими они были до отпадения, сделало их ангелами такой тьмы и мерзости, что не изобразить их никаким человеческим подобием, а подобие нужно, — вот их и изображают черными и безобразными. Но, будучи сотворены с силой и свойствами Ангелов, они обладают таким для человека и для всего земного невообразимым могуществом, что самый маленький из них может своим когтем перевернуть землю. Одна Божественная благодать Всесвятаго Духа, туне даруемая нам, православным христианам, за Божественные заслуги Богочеловека Господа нашего Иисуса Христа, одна она делает ничтожными все козни и злоухищрения вражий. Жутко стало тогда Мотовилову. Прежде, под защитой преподобного, он мог не бояться злобы сатанинской. Но легкомысленный, дерзкий вызов, по попущению Божию, не остался без последствий — он был принят. После кончины старца Мотовилов поехал в Курск. Поездка в Курск и пребывание в нем были вполне благополучны. Гроза ждала Мотовилова на возвратном пути в Воронеж. На одной из почтовых станций по дороге из Курска Мотовилову пришлось заночевать. Оставшись совершенно один в комнате для приезжих, он достал из чемодана свои рукописи и стал разбирать при тусклом свете одиночной свечи, еле освещавшей просторную комнату. Одною из первых ему попалась запись об исцелении бесноватой девицы из дворян, Еропкиной, у раки святителя Митрофана Воронежского. «Я задумался, — пишет Мотовилов, — как это может случиться, что православная христианка, приобщающаяся Пречистых и Животворящих Тайн Господних, и вдруг одержима бесом, и притом такое продолжительное время, как тридцать с лишним лет. И подумал я: вздор! Этого быть не может! Посмотрел бы я, как бы посмел в меня вселиться бес, раз я часто прибегаю к таинству Святого Причащения!..» И в это самое мгновение страшное, холодное, зловонное облако окружило его и стало входить в его судорожно стиснутые уста. |
| Ф. Миллера, с какового времени можно считать новый период в истории Архивской библиотеки. В августе 1761 г. Архив доносил Коллегии, что в течение минувшего июля месяца «книг описано и регистровано в нижних новых палатах и по местам положено: немецких, атласов на латинском языке, лексиконов на разных диалектах, французских, польских, латинских, греческих с латинским, а всего 266 книг»; в августе месяце описано и регистровано «книг иностранных на разных диалектах – 50», а в октябре того же года «книг Долгоруковских на разных диалектах – 552». В остальные месяцы сего года Архив занимался разбором одних только документов. Таким образом в течение 3-х месяцев 1761 года Архивом было описано всего 266+450+522=838 книг 111 . В августе и сентябре месяце 1762 г. Архив был перевезен в новое помещение – на Ростовское подворье и в дошедшем до нас «Кратком известии о имеющихся Государственной Коллегии Иностранных Дел в Московском Архиве на Ростовском подворье делах старых и новых годов и сколько оных числом», составленном 2 июля 1764 г., находим следующие сведения об Архивской библиотеке: а) «историальных книг – сочинение обер-секретаря, что потом тайным советником был, Ивана Юрьева и переводы с исторических книг – 13; б) печатных разных книг, а именно: латинских, польских, французских, немецких, италианских, шведских, греческих, турецких и на российском языке – 838; в) книг бывшого графа Остермана и Миниха – 231; г) Керовых книг и писем – 167; д) лексиконов на ориентальных языках – 82; е) книг исторических Волынского, Мусина-Пушкина и Еропкина – 20 и ж) книг, присланных от агента Эрдмана из: Гданска – 5» 112 . Всего таким образом в Архиве было 1356 книг. Относительно происхождения наибольшей из сих групп – второй, в которой было 838 книг, донесение Архива 1761 года поясняют, что в составе их было 522 книги Долгоруковские, а об остальных – 316 можно думать, что это те же, которыя были в Посольском приказе и в 1696 г. (см. выше). Настоящее «Краткое известие» все их называет печатными, так что остается предполагать, что из всего числа 1356 рукописи были: а) сочинение Юрьева – 13; б) из книг Остермана – 6, как выше было отмечено; в) 14 ркпп. |
| Я послал к ней все, что нужно по этому делу. Что выйдет, не знаю, но лучшего не жду. Так-то угодно Богу быть нам волнуемым напастей бурею. Ждем погоды, но непогода усиливается...». 83 Через месяц Платон беспокойно пишет к тому же Амвросию: «о ранних попах, уже шестая неделя, нет ничего. Что будет, не знаю». 84 В 1788 году «кто-то донес на Платона, что он сделал новый противозаконный налог на белое священство, несмотря на то, что последнее еще в 1764 году освобождено было от всяких сборов старого церковного тягла. Дело было в том, что, вследствие недостатка сумм, отпускавшихся на содержание академической бурсы и крайне бедственного положения бурсаков, Платон, как и все почти архиереи того времени, вздумал обратиться в этом случае к помощи духовенства и выдал по епархиям указ о добровольных пожертвованиях причтов в пользу бедных академистов. Из Петербурга, не разобрав дела, прислали ему самый обидный выговор, через вице-губернатора Еропкина, потребовали ответа, на каком основании он затеял этот новозаведенный налог, и указали непременно возвратить все деньги по принадлежности, с кого сколько получено. 85 Чувствуя в себе избыток духовных сил и желая принести их все на пользу церкви и общества, Платон считал себя вправе не только как епархиальный архиерей, но и как человек, сослуживший уже немалую службу Церкви, требовать, чтоб к его мнению и голосу прислушивались или, по крайней мере, относились с уважением и не присылали к исполнению такие указы, которые шли против его совести и пользы Церкви, внося в жизнь Церкви, вместо канонических, «светские» начала. 86 Но Петербург постоянно напоминал Платону, что он не признает никаких иных, нравственных прав и отношений, кроме юридического своего права приказания к безусловному исполнению. Это означало полное отрицание той атмосферы дружески-братских отношений, вне которой Платон не представлял себе добра и потому не умел и не мог работать. Платон переживал тяжелые нравственные страдания. Филарет пережил гораздо сильнейший удар человеческой несправедливости, какого не переживал никогда Платон. |
|
|
