| Я люблю и увлекаюсь всяким делом, за какое берусь, все равно, столярное ли это ремесло, метафизика, пропаганда, и пока я не думаю, я живу этим, но стоит мне оглядеться, и руки опускаются. Не думай, что я ною, жалуюсь; у меня есть надежда, но мне до слез жаль моих сил, которые, я уверен, росли бы в работе, а теперь гибнут без пользы. Конечно, виноват и я, недостаток устойчивого внимания, воли, энергии и мысли... Напиши мне что-н[и]б[удь] утешительное, докажи мне, что всякий ищущий находит. Ну, довольно о себе. Пиши мне, когда найдешь время, как ты живешь; так приятно и утешительно смотреть на человека, нашедшего, что искал: это дает надежду и другим. Я ничего не знаю об Эрне. Мне не хочется затруднять тебя, но все сведения о твоих друзьях для меня драгоценны. Не приедешь ли ты в Питер? Мне так бы хотелось, чтобы ты увидал моих детей. Ну прощай. Твой С. Ты знаешь, что мое безделье так мне надоело, что я готов нырнуть в «политику» , как выражается Маня, которая, кстати, здесь и чувствует себя, как рыба в воде; даже помолодела. 1905 I/13 Е. Открытое письмо. 13 мая 1905 Сергиев Посад. Духовная академия. Студенту П.А. Флоренскому Милый Павлуша! Ведь я так-таки и забыл сообщить вам адрес Эрна и Свенцицкого. Вот он: Пречистенка, уг[ол] Еропкинского пер[еулка], д. Сорокиной кв. 15. Вход с Пречистенки через писчебумажный магазин. Сегодня еду дальше. Поклонись, пожалуйста, Троицкому и особенно Петровскому , которого я никогда не забуду. Прощай и прости за то, что я огорчил тебя по глупости своего характера. Твой Саша. 1905 3/13 Открытое письмо. 4 октября 1905 Сергиев Посад. Духовная академия. Студенту П.А. Флоренскому Дорогой Павлуша! Прости, что не еду до сих пор – ты знаешь, как трудно прерывать занятия (а в Питер небось уехал, каналья, думаешь ты). Все же надеюсь быть у тебя дней через 5–7, т. к. хочется. Помнишь, ты предлагал мне поместить куда-то моего Сперанского? Обстоятельства мои, и гл[авным] образом семейные, таковы, что за гонорарий (какой угодно), я готов отдать мою работу опять-таки куда угодно, тем более, что ты почти убедил меня в прошлый раз, что вреда от помещения этой работы в дух[овном] журнале не будет . |
| Из сектантов же наиболее полно усвоили толстовство закавказские духоборы, переселившиеся потом в Канаду. IV Все толстовские колонии, разновременно возникавшие на Северном Кавказе и Закавказье, отличались, как мы уже отметили, кратковременностью своего существования. Ни одна из них не продержалась дольше 5-ти лет и только колония «Криница» на берегу Черного моря, близ селения Геленджик, представляет в этом отношении счастливое исключение: в сентябре прошлого года сравнялось 25 лет со дня ее основания. Это – единственная не только на Кавказе, но и во всей России интеллигентная земледельческая колония, просуществовавшая столь продолжительный срок. История возникновения этой колонии, ее жизнь интересны во многих отношениях, не менее, если не более, интересны личности основателей ее – Виктора Васильевича Еропкина и Зота Семеновича Сычугова, на которых необходимо остановиться подробнее, чтобы уяснить те причины и обстоятельства, при наличности которых на почти пустынном и диком берегу Черного моря впервые возникла интеллигентная земледельческая колония, приобретшая в скором времени известность не только в России, но и заграницей. В. В. Еропкин происходил из видной аристократической семьи. Получив блестящее домашнее воспитание, он поступил в Московский университет, в котором с успехом закончил юридический и математический факультеты. Но еще будучи в университете, он резко порвал связи с пустой и бессодержательной жизнью своего аристократического круга, отказался от средств, которые давала ему семья, перебивался грошовыми уроками, ютясь на чердаках. Но это была очень энергичная, живая натура, которую не могли испугать личные лишения. В. В. смотрел на будущее с великой надеждой и жаждал применить свои знания и силы на пользу народу. В бытность студентом, он много путешествовал пешком по Франции, Германии и Англии, интересуясь техникой различных производств и особенное внимание обращал на производство школьных принадлежностей и школьных пособий. Во время этих же путешествий он имел возможность близко ознакомиться с постановкой школьного образования заграницей и, зная, какую громадную роль играют начальный пособия в деле школьного обучения, он открыл в 70-х годах прошлого столетия в Москве мастерскую этих пособий, преследуя цель сделать их как можно более дешевыми, а потому и доступными для деревенских школ, что ему с успехом и удалось сделать. |
| Но песня общины была уже спета, последние годы продолжалось медленное и мучительное умирание ее. Но об этом скажем после, а теперь посмотрим, как начала протекать хозяйственная жизнь колонии, после того, как община стала получать ежегодную субсидию от Еропкина. Главную рабочую силу в колонии представляли наемные рабочие, которые и исполняли самые тяжелые работы, им помогали старые общинники, а приезжие-практиканты работали главным образом на косовице. Один общинник так описывает летний рабочий день в Кринице: «Рано утром, колокол настойчиво дает знать, что пришло время вставать и приниматься за работу. Неохотно общинники один за другим выходят на свежий воздух, особенно молодежь после ночи шумно проведенной в принципиальных спорах или с песнями на берегу моря. С вечера были распределены все работы, и каждый знает, куда ему пристроиться. Вот собирается партия человек десять косить траву. Это обыкновенно любимая работа. Еще солнце не выходило из-за гор, а косари уже прошли несколько рядов. Среди них есть новички и первый раз держать в руках косу. В полном изнеможении валятся они на скошенную траву: хотя немного отдохнуть. Тут же один очередной под развесистым ореховым деревом готовит завтрак – варит кашу с салом и чай. Еще раз взялись за косы, как это не тяжело, а привычные идут впереди, посмеиваются: – Эй, интеллигент, не отставать! Слово «интеллигент» здесь употребляется в нелестном смысле. Солнце, сияя над горами в дымке утреннего тумана поднялось уже высоко. Время завтракать. Как живителен стакан красного вина, какою вкусной кажется нехитрая каша! Утомление сменяется оживлением, – смех, шутки, непринужденность. Наиболее впечатлительные высказываются о своем прошлом, лишенном какого бы то ни было общения с природой, как о тяжелом кошмаре. Вот железнодорожник, поклонник Толстого, человек больших размеров, благодушно улыбается, видимо бесконечно доволен. Его существо попало в родную стихию – коса у него идет превосходно, горы, покрытые лесом, душистая трава, солнце в хрустальном воздухе, – все кажется ему чуть не сказкой, и он не жалеет, что бросил хорошую службу. Тут он в каких-то изорванных опорках, всегда с открытой головой, в холщовой расстегнутой рубахе и чувствует себя независимым и счастливым. |
| Большинство общинников, а тем более приезжие практиканты были очень плохие работники, лучшими из них были босяки, забредавшие в Криницу поработать ради куска хлеба. Главная же причина того, что хозяйственная жизнь не шла вперед, заключалась в отсутствии у общины капитала. Оказалось, что без денежных средств успешно хозяйство не поведут ни высшие стремления общины – путем нравственного воздействия исправлять человека, научить его стремиться искать смысл жизни, ни общность труда, ни «братские кружки» с их якобы религиозными задачами, ни нравственное и хозяйственное исправление членов общины путем записывания погрешностей каждого в «черную книгу». Нужен был капитал и для покупки земледельческих орудий, и для наемного труда, потому что на один труд общинников и приезжих гостей нечего было надеяться, особенно при разработке земли под виноградники. Но тут среди общинников возник щекотливый вопрос: ведь цели общинников заключались не в устройстве капиталистического хозяйства, а в стремлении найти смысл жизни, цели нравственные, а не материальные, причем каждый общинник должен был жить по возможности трудом рук своих, избегать наемного труда? Но так как опыт показал, что каждое хозяйство только и держится при участии в нем капитала, то и решено было на эти высшие цели временно махнуть рукой, ибо, в противном случае, в недалеком будущем колонии грозит неминуемый крах. Покончив с этим вопросом, общинники стали решать другой вопрос: где достать необходимые денежные средства? Оставался единственный выход – заложить имение и взять долгосрочную ссуду. Но тут общину выручил все тот же В. В. Еропкин: он поступил на службу директором писчебумажной фабрики на жалование в 12 тысяч рублей в год и значительную часть этих денег отдавал общине. Но перед тем, как поступить Еропкину на фабрику, общинники решали вопрос: «можно-ли рассчитывать на прогресс в общине, если допустить получение ею субсидии со стороны? Не подействует-ли это развращающим образом на членов ее?» И было решено, что можно рассчитывать и на прогресс, и что получение субсидии развращающе не подействует на ее членов. V |
| Архиеп. Московский Амвросий (Зертис-Каменский) (1708—1771) был последним из киевлян, выдвинутых петровской системой почти монополии южан в русской иерархии. Это его ярко выраженное в быту почти иностранчество характера и образа жизни и было, помимо всех других исторических случайностей, психологической подпочвой его трагической смерти от руки взбунтовавшейся черни. Амвросий был шляхтич по роду жизни и своим понятиям. Любил внешний блеск. По примеру латинского духовенства, он жил вместе с ближайшими родственниками, с двумя семьями своих двух племянников, братьев Бантыш-Каменских, в стиле светского барина с приемами гостей и обедами. Низовому духовенству и толпе он казался вдвойне чужаком. Как администратор, Амвросий был вспыльчив и жесток, пользовался правом физических наказаний, еще не отмененных для дьячков и пономарей. Снегирев (Жизнь Моск. митр. Платона. М. 1857 г.) говорит об Амвросии: «человек ученый, но строгий до жестокости по своему холерическому темпераменту, так как был полу-молдованин, полу-малоросс. У него плети и розги служили обыкновенными средствами для исправления подчиненных. От них не избавлялись даже священнослужители: приносившие бескровную жертву сечены были до крови. Это поселило в духовенстве ненависть к нему, которая соединилась с народным подозрением в еретичестве». Амвросий был жесток и в преследовании старообрядцев. При очередном деле «разбора» семей поповичей, Амвросий заседал вместе с вице-губернатором Еропкиным и не щадя сдавал очень многих в солдаты. Так по крайней мере казалось духовенству. В 1771 г. под осень занесена была в Москву из Турции, с которой шла война, чума. Начали умирать ежедневно от 600 до 800 человек. Создалась паника и в низах и у властей. Чернь настроилась против санитарного контроля и против лекарей. Амвросий поддержал все строгие меры и инструкции администрации в своей церковной сфере. Больных указано было исповедывать через окно, от причащения их воздерживаться, умерших отпевать заочно. Крещение новорожденных совершать через бабок, а полноту чина с острижением волос и миропомазанием вообще отсрочить до момента успокоения. |
| Прибыв в Москву, генерал-фельдцейхмейстер прислал реляцию об отчаянном состоянии тамошних жителей. Но с приезда его число умирающих в Москве стало несколько уменьшаться (3 октября). 31 октября Императрица «изволила изъясняться в Совете, что опасная болезнь знатно начала умаляться в Москве и чаятельно вскоре вовсе прекратится; что совсем тем, дабы больше прежнего было о той столице попечения, соизволяет поручить оную другой особе, в рассуждении, что со всею доверенностью, кою имеет Ея Величество к генерал-фельдмаршалу графу Салтыкову, не может однако ж, по его старости, довольно в том на него положиться; что Она думает сделать это во время бытности там генерал-фельдцейхмейстера, дабы могли при нём ещё привыкнуть сей особе повиноваться, и дабы также приведена она была в состояние следовать сделанным там учреждениям; что не полагая потому нужды пребывания в Москве его, генерал-фельдцейхмейстера, который уже сделал всё, что должно было истинному сыну отечества, изволить вскоре оттуда возвратить». Вследствие того, главнокомандующим в Москву назначен, бывший пред тем полномочным послом в Варшаве, князь Михаил Никитич Волконский, который и снабжён наказом о совершенном искоренении в столице язвы и о учреждении в ней потребного порядка. Вместе с тем генерал Еропкин уволен от дел по возложенному на него поручению. Признательность к нему Императрицы выразилась в похвальном рескрипте за укрощение возмущения и в пожаловании его кавалером Св. Андрея. Рескрипт ему был слушан и опробован в Совете 5 ноября. Возвратившись из Москвы, генерал-фельдцейхмейстер представил Совету, «что он нашёл её в отчаянном состоянии, хотя к истреблению заразы приняты были тамошними начальниками достаточные меры; что попущение частных смотрителей и грабёж в заражённых домах их подчинённых были главною причиною распространения смертельной болезни, народного отвращения к карантинам и последовавшего смятения; что вольность и небрежение, а потом и отчаяние самих жителей умножили оную ещё более; что хотя изданные им постановления и словесные увещания весьма много подействовали, но что совсем тем приемлемые там меры к искоренению сего зла и отвращению его на будущее время будут оставаться тщетными, пока сами жители не почувствуют нужду исполнения предписанных осторожностей; что заразилось в городе более 5000 домов, а 1700 совсем опустели; что умерло там сначала язвы по ноябрь месяц 50 000 человек; что теперь большая часть заражённых выздоравливает; что в больницах и карантинах они всегда содержимы были хорошо» (5 декабря 1771 .). Бунт Пугачёва |
| В сентябре 1770 г. пришло в С.-Петербург первое известие о появившемся в предместье Киева моровом поветрии. В октябре получены такие же сведения о показавшейся заразительной болезни в Польше. В ноябре опасная болезнь показалась в Севске, а в декабре проникла и в Москву, куда занесли ей греки, приехавшие без выдержания карантина. Совет положил публиковать манифестом о распространившейся болезни, с увещеванием, чтобы каждый верный подданный и сын отечества принимал против сего зла осторожности, и с указанием в этом манифесте некоторых главных правил о недопущении и пресечении заразы (30-го декабря 1772 г.). С С.-Петербургом прекращено отовсюду прямое сообщение. Курьеры из армии, доехав до границ, должны были передавать депеши другим курьерам. В январе 1771 г. заразительная болезнь начала уменьшаться в Москве. Но в следующем же марте месяце снова показалась на суконном дворе. Главный командир Москвы, генерал-фельдмаршал Пётр Семёнович Салтыков, по старости, не мог принять необходимых деятельных мер в виду наступившего зла, а потому в Совете предлагали поручить охранение Москвы кому-либо другому, снабдив его полною мочью; но некоторые члены Совета, находя это предосудительным главному в столице командиру, предлагали употребить к тому, под его наблюдением, тамошнего полицмейстера, с несколькими советниками, которые бы об этом единственно имели попечение (21-го марта 1771 года). Из С.-Петербурга послан был приказ оцепить Москву карантинами. Московскому и соседним архиереям приказано отправлять молебны о спасении от прилипчивой болезни, дабы народ чрез то наивяще остерегался опасности. Для охранения С.-Петербурга, Совет предлагал назначить такую особу, которая, независимо от данных предписаний, в состоянии была бы своею расторопностью употребить всё то, что только возможно будет к предостережению и надлежащему исполнению, прикомандировав в распоряжение ея надлежащее число медицинских особ. Императрица назначила для сего новгородского и тверского губернатора, графа Якова Александровича Брюса, а в Москве особливое за все наблюдение поручила генерал-поручику Петру Дмитриевичу Еропкину. Призванный в Совет доктор Ореус объявил, что он, по долгу и званию своему, признаёт ту болезнь заразительною; московский же губернатор объяснил, что тамошние медики между собою в том не согласны (28 марта-4 апреля 1771 г.). |
| Я послал к ней все, что нужно по этому делу. Что выйдет, не знаю, но лучшего не жду. Так-то угодно Богу быть нам волнуемым напастей бурею. Ждем погоды, но непогода усиливается...». 83 Через месяц Платон беспокойно пишет к тому же Амвросию: «о ранних попах, уже шестая неделя, нет ничего. Что будет, не знаю». 84 В 1788 году «кто-то донес на Платона, что он сделал новый противозаконный налог на белое священство, несмотря на то, что последнее еще в 1764 году освобождено было от всяких сборов старого церковного тягла. Дело было в том, что, вследствие недостатка сумм, отпускавшихся на содержание академической бурсы и крайне бедственного положения бурсаков, Платон, как и все почти архиереи того времени, вздумал обратиться в этом случае к помощи духовенства и выдал по епархиям указ о добровольных пожертвованиях причтов в пользу бедных академистов. Из Петербурга, не разобрав дела, прислали ему самый обидный выговор, через вице-губернатора Еропкина, потребовали ответа, на каком основании он затеял этот новозаведенный налог, и указали непременно возвратить все деньги по принадлежности, с кого сколько получено. 85 Чувствуя в себе избыток духовных сил и желая принести их все на пользу церкви и общества, Платон считал себя вправе не только как епархиальный архиерей, но и как человек, сослуживший уже немалую службу Церкви, требовать, чтоб к его мнению и голосу прислушивались или, по крайней мере, относились с уважением и не присылали к исполнению такие указы, которые шли против его совести и пользы Церкви, внося в жизнь Церкви, вместо канонических, «светские» начала. 86 Но Петербург постоянно напоминал Платону, что он не признает никаких иных, нравственных прав и отношений, кроме юридического своего права приказания к безусловному исполнению. Это означало полное отрицание той атмосферы дружески-братских отношений, вне которой Платон не представлял себе добра и потому не умел и не мог работать. Платон переживал тяжелые нравственные страдания. Филарет пережил гораздо сильнейший удар человеческой несправедливости, какого не переживал никогда Платон. |
| В числе лиц, имевших отношения к Сарову и Дивееву, Гедеонов упомянул представителей родов князей Голициных, Ладыженских, Татищевых, Корсаковых, Извольских, Сипягиных, Колычевых, Чемодановых, Муравьёвых, Еропкиных, князей Енгалычевых, Михайловских-Данилевских. Весьма изобретательный в предположениях, Гедеонов указывал, что в течение нескольких лет Государя в его частых по России путешествиях, при крайне ограниченной свите, сопровождал, вместе с генерал-адъютантом, князем Волконским, флигель-адъютант Михайловский-Данилевский, часто имевший случаи беседовать с Государем и не могший не знать о Сарове, так как неподалеку, в Пензенской губернии, лежали поместья его жены, и в Саров ездили её родные (Чемодановы), а впоследствии и дети Данилевского. Во всяком случае, от тех или других лиц, но Государь — так выходило из слов Гедеонова — мог слышать об отце Серафиме и, вероятнее всего, и слышал о нём. Он говорил ещё, что изображение отца Серафима висело всегда у упомянутого выше генерала Кутлубицкого. Наконец, у отца Серафима был раз великий князь Михаил Павлович, — правда, уже по кончине своего старшего брата, именно в 1826 году — тоже совпадение, по мнению Гедеонова, не безынтересное. Я передал здесь рассказ, как его слышал, и высказал те соображения, на которые опирался мой мистический собеседник, и которые всё-таки мне казались недостаточными. Что отец Серафим по прозорливости своей знал заранее о приезде Государя, если бы Государь пришёл к нему, и что он сразу назвал его, это, конечно, наименее возбуждает сомнения. Отец Серафим обладал необыкновенным даром прозорливости. Он очень часто называл по имени лиц, которые в первый раз его видели; исповедуя, вслух говорил человеку все его грехи с детства, видел чужое будущее, так же ясно, как своё прошлое, написал поздравление Воронежскому архиепископу Антонию с открытием мощей святителя Митрофана, когда об этом ничего не было известно, предсказал события Крымской войны, отделённой двумя десятками лет от его кончины («на Россию восстанут три державы и сильно изнурят её, но Бог помилует её за православие»). |
| Пользуясь сильным кредитом, она служила общим банком для капиталистов Турции и в двух местах принимала их деньги: в Царьграде, под ведомством патриарха, и в Иерусалиме под надзором его наместника, где многие евреи и магометане вносили свои капиталы, большею частью пожизненно. Возобновление сгоревшего храма первое расстроило казну патриаршую и вслед за тем восстание греков, лишив ее милостыни, поклонников и дохода с двух княжеств, совершенно истощило и уронило кредит ее во всеобщем мнении. Все стали требовать уплаты капиталов, когда не было довольно денег и для процентов, и таким образом возросло до осмнадцати миллионов левов долга. Ныне хотя поголовная подать, единовременно наложенная султаном в 1831 году на греков в пользу Св. гроба, и благоразумные распоряжения патриарха уменьшили долг сей до 6,000,000 левов, т. е. 2,000,000 рублей, однако же, одно только чрезвычайное пособие может предохранить монастыри палестинские от угрожающего им падения, особливо после страшного землетрясения. Духовенство, расспрашивая меня об условиях мира Адрианопольского, желало знать, не вытребовали ль мы чего-нибудь в пользу Св. гроба? Странные и нелепые слухи разнеслись в городе о моем прибытии. Говорили, что я начальник сильного отряда, посланного для завоевания Св. града, и что 10,000 русских придут вслед за мною из Эрзрума, или пристанут на кораблях у Акры. Основанием тому служил слух о толпе поклонников, шедших от поморья, которые точно прибыли чрез несколько дней, в числе двух сот, наиболее греков из острова Кастель-Россо. Но главным источником сих толков был искони распространенный на Востоке страх имени русского, умноженный теперь славою побед наших над Портою. Мнение, что мы завоюем некогда Иерусалим, так сильно вкоренено в народ, что за два года пред тем сам паша Акрский послал при начале войны вооруженные ладьи освидетельствовать судно с поклонниками, на котором приплыл Г. Еропкин, полагая, что оно скрывает воинов для тайной высадки. Кадий иерусалимский, назначаемый из Царьграда в заведовавший независимо от паши Дамасского, делами духовенства христианского, встревожился моим прибытием и просил меня, равно как и эмиры племени Магометова, показать им мой фирман. Впоследствии они всегда приветствовали меня с величайшим уважением, предлагая розы или апельсины в знак приязни, когда встречались со мною на улицах, или, приглашая пить кофе на пороге своих жилищ, где любят проводить дни в беспечности. Один из них, более других именитый, показывая мне дом свой, прежнюю патриархию, со вздохом сказал: «будьте к нам благосклонны, чувствуем, что все здесь ваше или будет вашим; но да исполнится воля судьбы»! |
|
|
