| Как бы то ни было, итальянский стиль, а именно форма концерта оказала особенно большое влияние на творчество Веделя. Уже потому, что он стоял во главе некоторых хоров, пользовавшихся тогда большой славой и, понятно, следовавших тогда в церковном пении стилю модной и при дворе принятой итальянской музыки, Ведель неизбежно должен был находиться под сильным влиянием этой музыки. Еще когда он, учась в Киевском духовном училище, пел в архиерейском хоре, он должен был хорошо практически узнать господствовавший стиль, так властно и мощно захвативший русское хоровое церковное пение. В 1791 г. в Москве появился перевод с немецкого руководства Давида Кельнера «Верное наставление в сочинении генерал-баса», которым мог пользоваться Ведель. Одно время Ведель учился в Киевской Духовной академии, славившейся тогда своим хором 432 . Ведель обладал превосходным тенором. Среди студентов академии особенно были любимы разные канты и псалмы (о которых говорилось у нас в 1-й и во 2-й главах), и Ведель во все время своего учения в академии увлекался этим родом религиозного пения, находившегося под сильным влиянием западной, польской, музыки и сочетавшегося с народной украинской песней 433 . По рекомендации Киевского митрополита Самуила (1783–1796) генерал Еропкин, будучи генерал-губернатором в Москве и имевший свой хор, поставил во главе этого хора Веделя 434 . Еропкин был большой любитель музыки и церковного пения и даже сам немного компонировал. А в это время Сарти был в Москве, так что не исключается возможность, что Ведель мог брать уроки композиции у Сарти. В 1794 г. Ведель назначен регентом хора генерала Леванидова в Киеве. Этот хор под управлением Веделя «достиг мистических вершин» 435 . Ведель вообще отличался чрезвычайной религиозностью. Генерал Леванидов, услышав раз, что Ведель поет у себя в комнате, подошел к его двери и в полуотворенную дверь увидел Веделя стоящим перед иконами на коленях и поющего 436 . Получив (вероятно, в 1798 г.) отставку с мундиром, Ведель поступил в Киево-Печерскую лавру послушником. Это как раз совпало со строгим указом Синода о том, «чтобы никаких выдуманных стихов не употребляли» при богослужении, и с указом императора Павла I 1797 г., которым предписывалось архиереям следить за тем, чтобы пение церковное не противоречило православному духу. В Лавре Ведель стал проявлять признаки душевного расстроийства, ушел из Лавры и начал бродяжничать, чем навлек на себя подозрение в неблагонадежности и был арестован. Есть мнение, что он присоединился к секте иллюминатов 437 . |
| С ужасом увидел это добродетельный и умный Московский архиепископ Амвросий. Этого благочестивого пастыря можно было назвать в то время настоящим ангелом-хранителем Москвы. С первых дней появления язвы он посвятил себя спасению близких, и не было средства, которое бы он не использовал, чтобы предупредить распространение болезни, особенно в ту пору, когда многие высшие Московские чиновники и вельможи, спасая себя от общего бедствия, разъехались из Москвы, и несчастная столица осталась на попечении почти одного Амвросия. Вы можете представить теперь, как велико было его огорчение, когда он увидел толпы, сходившиеся у Варварских ворот. Он чувствовал, что будет не только трудно, но даже опасно остановить стечение народа в одно место, однако решил сделать это. Сначала он рассказал людям обо всех опасностях, каким они подвергаются, приходя сюда толпами, но потом, когда уже никакие убеждения не подействовали, приказал снять образ со стены. Боже мой! Сколько бед произошло в результате этого! Народ пришел в бешенство, забыл о болезни и со зверскими криками бросился к Чудову монастырю, где думал найти архиепископа. Друзья скрыли несчастного в Донском монастыре, но ненадолго: убийцы нашли его там и безжалостно убили в то самое время, когда он молился за своих врагов. Это было 16 сентября 1771 года. Совершив такое злодеяние, бессмысленная толпа буйных безумцев два дня не переставала грабить и убивать, тем более что усмирить их было некому: большая часть войск была в Турции и Польше; из полицейской же команды многие умерли от язвы, оставшихся же было явно недостаточно для удержания мятежников. Положение в Москве становилось опасным. Великая государыня, одно слово которой могло бы восстановить порядок, была далеко, и, прежде чем до ее слуха дошло бы важное известие о Московских событиях, бесчисленные несчастья могли бы произойти. Но всегда, когда России грозила опасность, появлялись люди, готовые жертвовать собой для спасения Отечества. Так было и в этот раз. В Москве жил тогда генерал Петр Дмитриевич Еропкин. В царствование Елизаветы он был известен своими военными заслугами; в это время из-за слабого здоровья он занимался гражданскими делами в звании сенатора, значит, не имел прямой обязанности заниматься усмирением мятежников. Но чувство любви к Отечеству заставило его вспомнить об обязанности каждого человека заботиться о счастье своих сограждан. Внимая этому священному голосу, благородный Еропкин решился на дело, избавившее Москвитян от явной гибели: он набрал около двухсот человек служащих и отставных солдат и с этим небольшим по количеству, но сильным по преданности отрядом бросился на многочисленные и яростные толпы бунтовщиков. Решительность нападения и более того — вид нескольких пушек, к которым по необходимости прибегнул храбрый генерал, скоро усмирили безумцев и вернули спокойствие встревоженной столице прежде, чем успел приехать туда посланный государыней на усмирение мятежников князь Григорий Григорьевич Орлов. |
| Старик не выдержал и 14 числа отправил императрице отчаянное донесение: «Болезнь уже так умножилась и день ото дня усиливается, что никакого способу не остается оную прекратить, кроме чтобы всяк старался себя охранить. Мрет в Москве в сутки до 835 человек, выключая тех, коих тайно хоронят, и все от страху карантинов, да и по улицам находят мертвых тел по 60 и более. Из Москвы множество народу подлого побежало, особливо хлебники, калачники, маркитанты, квасники, и все, кои съестными припасами торгуют, и прочие мастеровые; с нуждою можно что купить съестное, работ нет, хлебных магазинов нет; дворянство все выехало по деревням. Генерал-поручик Петр Дмитр. Еропкин старается и трудится неусыпно оное зло прекратить, но все его труды тщетны, у него в доме человек его заразился, о чем он меня просил, чтоб донесть в. и. в-ству и испросить милостивого увольнения от сей комиссии. У меня в канцелярии также заразились, кроме что кругом меня во всех домах мрут, и я запер свои ворота, сижу один, опасаясь и себе несчастия. Я всячески генерал-поручику Еропкину помогал, да уже и помочь нечем: команда вся раскомандирована, в присутственных местах все дела остановились и везде приказные служители заражаются. Приемлю смелость просить мне дозволить на сие злое время отлучиться, пока оное по наступающему холодному времени может утихнуть. И комиссия генерал-поручика Еропкина ныне лишняя и больше вреда делает, и все те частные смотрители, посылая от себя и сами ездя, более болезнь развозят. Ныне фабриканты делают свои карантины и берут своих людей на свое смотрение. Купцы также соглашаются своих больных содержать, раскольники выводят своих в шалаши». Не дожидаясь ответа на свою просьбу, того же 14 сентября Солтыков уехал в подмосковную на два дня Разумеется, этот поступок оправдать было нельзя; он объяснялся тяжким положением начальника при чувстве своей беспомощности, одиночества: все разъезжаются, мог думать старик, бросают свои должности, оставляют меня одного, но что я один сделаю, чем помогу? Распоряжается всем Еропкин, он останется, а я вздохну два дня на чистом воздухе. Разумеется, его двухдневное отсутствие не было бы замечено, если бы на другой же день отъезда фельдмаршала, 15 сентября, не произошел в Москве бунт. |
| Между тем в Москве 1 сентября Еропкин предложил сенаторам: не угодно ли будет для скорейшего истребления заразительной болезни московскому купечеству приказать, чтоб оно для занемогающих купцов учредило по возможности на свой кошт карантинные домы и лазареты. Приказали: призвать в Сенат из Московского магистрата президента и с ним лучших первостатейных купцов человек с 10 и, объявя им упомянутое предложение, увещевать, чтоб они согласились принять на свой кошт учреждение карантинов и лазарета; кроме того, склонять через полицию и других слободских обывателей, не пожелают ли и они учредить карантины и лазарет на свой счет. Потом Еропкин предложил, что по множеству умирающих от заразительной болезни осужденных на поселение преступников, назначенных для вывоза и погребения тел, слишком мало, и потому, так как теперь работа на фабриках прекратилась, не угодно ли будет Сенату определить для этого фабричных в каждую часть по 20 человек с платою по 6 коп. на день. Сенат согласился. Этот Сенат состоял кроме самого Еропкина еще из трех членов: Собакина, графа Ив. Воронцова и Рожнова; но тогда же, 1 сентября, Собакин, назначенный, как мы видели, помощником Еропкина, объявил, что у него в доме оказалась на людях опасная болезнь, почему он больше не будет исполнять порученной ему комиссии и присутствовать в Сенате. На другой день, 2 сентября, в Сенате присутствовали трое: кн. Козловский, Рожнов и Еропкин; и последний сообщил печальное известие: во время осмотра доктором Шафонским и гвардии капитаном Волоцким в Лефортовской слободе опасно больных и умерших госпитальный комиссар поручик Кафтырев, Вотчинной коллегии канцелярист Прытков, конторы строения домов и садов капрал Раков, отставные конюхи Петров и Пятницкий, собравшись большою толпою, наглым и дерзким образом не допустили Шафонского и Волоцкого до осмотру, крича, будто Шафонский и другие лекари дают в госпитале больным и здоровым порошки с мышьяком и от них заражаются жители тамошних слобод. Сенат приказал Кафтырева содержать две недели на хлебе и на воде, других наказать плетьми. Обер-полицеймейстер Бахметев донес, что при запечатании на Красной площади ларей со старым платьем, которым про изводится торговля, один из продавцов, синодальной конторы солдат, бросил из-за людей камнем и проломил голову солдату, и хотя продавцы ветошья и были схватываемы, но по малочисленности команд всегда их отбивали разных чинов люди. Сенат приказал высечь плетьми солдата синодальной конторы. |
| В 1760 г. в М. было учреждено франц. вице-консульство. В годы Французской революции (1789-1799) французское землячество в М. пополнилось эмигрантами, среди к-рых заметное число составляли католич. священники. Франц. поселенцы концентрировались в 2 районах: в основном близ Лубянки и Кузнецкого моста и в меньшей степени в Немецкой слободе. 5 авг. 1789 г. представители французского землячества в М. во главе с вице-консулом К. де Боссом направили Могилёвскому католич. архиеп. Станиславу Богушу-Сестренцевичу прошение об устроении временной часовни в одной из комнат дома на Лубянке, занимаемого франц. вице-консулом, и о строительстве нового католич. храма. Архиепископ дал согласие на возведение католич. церкви в М. при условии, что французы обеспечат ее содержание, а также разрешил устроить временную часовню и назначил для служения в ней эмигрировавшего в Россию франц. свящ. Жана Батиста Пема де Матиньикура. Заручившись согласием архиепископа, 16 нояб. 1789 г. представители франц. землячества обратились к главнокомандующему М. генерал-аншефу П. Д. Еропкину с просьбой разрешить устройство часовни, а затем строительство церкви. 20 нояб. ген. Еропкин поручил Московскому губ. правлению удостовериться в согласии архиепископа Могилёвского и в случае положительного результата сообщить просителям, что они должны будут найти место для новой церкви и вновь представить дело на его рассмотрение. 26 нояб. генерал доложил имп. Екатерине II, что по просьбе живущих в М. франц. католиков он дал согласие на устройство часовни, а решение вопроса о строительстве церкви отложено до подыскания подходящего места. Указом от 5 дек. Екатерина II одобрила ответ ген. Еропкина московским французам и разрешила строительство католической церкви, желательно в Немецкой слободе. 13 дек. Еропкин доложил императрице, что в соответствии с ее указом он примет все меры к тому, чтобы московские французы выбрали место для строительства своей церкви в Немецкой слободе. Несмотря на данное генералом обещание, франц. |
| Михаил Григорьевич (1688 (по др. сведениям, 1686), Москва - 28.09.1743, С.-Петербург), архит., градостроитель, художник-график, один из первых зодчих С.-Петербурга. Образование, вероятно, получил в школе при типографии Оружейной палаты Московского Кремля. В 1709 г. приехал в С.-Петербург, где учился в губ. канцелярии итал. языку. В 1710 г. по указу имп. Петра I был отправлен на службу в учрежденную в 1706 г. Канцелярию городовых дел, занимавшуюся строительством каменной С.-Петербургской крепости. Работал под рук. Д. Трезини. С 1713 г. стал полноправным членом его команды и вскоре - ближайшим помощником, возможно, участвовал в работах по возведению крепости и Петропавловского собора. З. выделялся среди др. учеников одаренностью и работоспособностью, в 1715 г. его жалованье было повышено вдвое. По рекомендации Трезини в 1719 г. командирован в Москву, где руководил строительными работами по собственным чертежам в Кремле и Китай-городе, занимался «устроением мостов» и «показанием строений всем жителям», т. е. проблемами градостроительства. Обучал архитектуре воспитанников математической и навигацкой школы П. Невельского и А. Болгорина. Был вызван в С.-Петербург и определен в помощники и переводчики к Н. Микетти, рекомендовавшему перевести З. из учеников в гезели (подмастерья). 23 февр. 1721 г. получил статус гезеля, вероятно первым из русских, обучавшихся архитектуре в С.-Петербурге. 2 июля 1723 г. именным указом Петра I направлен в командировку в Стокгольм для изучения строительной техники (рецепта приготовления штукатурки) и вербовки швед. мастеров. С 1723 г. З. трудился в Канцелярии от строений, в к-рую была преобразована Канцелярия городовых дел. После смерти архит. Г. И. Маттарнови (1719) и Н. Ф. Гербеля (1724) З. вместе с Д. Трезини по указу Петра освидетельствовал оставшиеся после них бумаги. В нояб. 1724 г. при поддержке Трезини, Г. Кьявери и Б. К. Растрелли был удостоен звания архитектора - 1-й случай присвоения этого звания русскому, не получившему профессионального образования за границей. 4 июня 1735 г. З. был назначен старшим архитектором Главной полицмейстерской канцелярии (вместо П. М. Еропкина) и стал по существу главным архитектором города. В 1737-1741 гг. входил, первоначально под рук. Еропкина, в Комиссию о с.-петербургском строении, выделенную из Канцелярии от строений. |
| Из панов Долгорукий особенно дорожил Потоцким, стражником коронным, которому и дал 2000 червонных; Потоцкий принял деньги за великую милость, но боялся тратить их, потому что червонцы были русские. Разнесся слух, что царь прислал деньги и жене стражника коронного; тогда гетманша Синявская приступила к Долгорукому, чтоб и ей возобновлена была прежняя ежегодная дача по семи тысяч рублей. В Петербурге беспокоило молчание сильнейших людей в Речи Посполитой, гетманов, после того как литовский польный гетман Денгоф так сильно высказался против короля Долгорукому. В Польшу отправлен был полковник Дмитрий Еропкин с целью выведать расположение гетманов и указать на враждебные замыслы короля. Еропкин прежде всего свиделся тайком с Денгофом в деревне недалеко от Вильны. Гетман объявил, что он неотменно остается при намерении, объявленном князю Долгорукому, но еще нет повода к начатию дела, да и нельзя начать без сейма. Флеминг публично объявил пред многими сенаторами, что он заключил союз с цесарем и королем английским только от одной Саксонии, а не от короля польского и Речи Посполитой. Если бы король с своими союзниками и хотел начать войну с Россиею, то Корона и Литва этого никак не позволят, и чуть что-нибудь обнаружится, то немедленно будет прислана от них к царю просьба о покровительстве; а теперь прежде времени ничего начинать не следует. О гетмане великом коронном Синявском Денгоф по секрету объявил Еропкину, что жена его склонна к королю; о гетмане великом литовском Потее сказал, что он совершенно при королевской стороне и ездить к нему не надобно или по крайней мере говорить не очень откровенно. «Но пусть царское величество будет благонадежен, – говорил Денгоф, – воевать мы с Россиею не станем. Если царское величество имел от короля прежде какие проекты, клонящиеся к повреждению Речи Посполитой, то приказал бы их публиковать, чтоб этим привести короля в большую ненависть и скорее устроить конфедерацию; русские войска должны быть на границах, чтоб быть готовыми в случае надобности». |
| Мастерская была основана на артельных началах, и каждый работавший в ней являлся участником в прибылях. К концу 70-х и началу 80-х годов дела мастерской были в блестящем положении, но Еропкин в это время думал уже о другой деятельности: его тянуло в крестьянскую среду, на землю, к тому же и большинство членов артели мастерской стало заботиться не о том, чтобы сделать учебные пособия еще более доступными по цене для деревни, а лишь о получении больших прибылей. С этим Еропкин не мог примириться и вместе с 6–7 своими единомышленниками, среди которых были люди уже работавшие раньше батраками у Энгельгардта 2 , вышел из артели. Задавшись целью основать земледельческую интеллигентную общину, он начал подыскивать для этого подходящий участок земли. К этому времени и относится его знакомство с 3.С. Сычуговым. Сычугов родился в Вятской губернии, в семье бедного деревенского священника, отличавшейся высокой религиозностью. В раннем детстве мальчик Сычугов только и был занят мечтами о будущем страдании за веру Христову. Потом он попадает в учение в бурсу (современное духовное училище), по окончании ее – в духовную семинарию). Учение в последней не могло удовлетворить Сычугова, и он поступает в вятское сельскохозяйственное училище, имевшее целью подготовлять народных учителей. За время пребывания в этом училище Сычугов деятельно принялся за самообразование и за подготовку к педагогической деятельности, ибо решил сделаться народным учителем. К этому времени относиться его знакомство с университетской молодежью, приезжавшей на каникулы в Вятку, и также знакомство с «народничеством». Под влиянием этого знакомства среди учеников упомянутого училища начались «хождения в народ» с целью изучения крестьянской жизни. Для Сьгчугова это хождение окончилось печально: он был арестован и посажен в тюрьму, в которой просидел несколько месяцев. По выходе из нее, он некоторое время служил писцом у лесничего, а затем уехал в другой город и полтора года перебивался уроками. Здесь, живя среди политических ссыльных, он под руководством их, снова занялся за пополнение своих знаний, изучая историю, литературу, философию, и тут же он окончательно укрепляется в своем решении отдать себя на служение обществу. Но с чего было начать, он не знал. |
| Материал из Православной Энциклопедии под редакцией Патриарха Московского и всея Руси Кирилла ВЕДЕЛЬ [Ведельский, Веделев] Артемий Лукьянович (1767, Киев - 14.07.1808, там же), укр. композитор, дирижер, певец. Сын резчика по дереву, члена Киевского иконописного цеха. Образование получил в Киево-Могилянской академии (1776-1788), где еще в студенческие годы прославился как солист-тенор, скрипач, дирижер академического хора и оркестра. В 1788-1792 гг. по рекомендации Киевского митр. Самуила (Миславского) руководил в Москве капеллой ген.-губернатора П. Д. Еропкина, затем - капеллой А. А. Прозоровского; по возвращении в Киев - капеллой ген. А. Я. Леванидова (1794-1796). В 1796-1798 гг. в Харькове руководил наместническим хором и капеллой слободско-укр. губернатора А. Г. Теплова (с 1797), был капельмейстером вокального класса в казенном уч-ще (в т. ч. занимался подготовкой певчих для Придворной певческой капеллы ). В 1798 г. переехал в Киев. В янв. 1799 г. поступил послушником в Киево-Печерскую лавру , но вскоре покинул мон-рь. 25 мая 1799 г. был арестован и последние годы жизни провел в киевских смирительных домах. Истинные причины случившегося являются предметом острой полемики исследователей. Все известные на сегодня произведения В. написаны на богослужебные и библейские тексты. Стиль В. сформировался на основе традиций отечественной правосл. музыки, интонационной природы укр. народной песенности, а также под влиянием городской бытовой муз. культуры и западноевроп. оперной и инструментальной музыки. Для произведений В. характерно необыкновенное мелодическое богатство, композиционная стройность, мастерство владения хоровой фактурой, особая развитость ансамблей, прежде всего трио в медленных темпах. А. Л. Ведель. Концерт 8 «Услыши, Господи, глас мой». Автограф (НБУВ ИР. ДА П. 326) А. Л. Ведель. Концерт 8 «Услыши, Господи, глас мой». Автограф (НБУВ ИР. ДА П. 326) Возрождение творческого наследия В. началось на рубеже XIX-XX вв.: благодаря А. А. Кошицу в КДА сложилась исполнительская манера, связанная с именем В.; его произведения зазвучали в серии Исторических концертов, проводившихся в Москве по инициативе С. В. Смоленского ; появились публикации его сочинений, но с многочисленными упрощениями. В кон. ХХ в. критическое издание сочинений В. подготовлено В. Колесником, его работу продолжил Н. Гобдыч, к-рый осуществил также их фонозапись. |
| В августе 1792 года во Франции была свергнута монархия. Напуганная событиями во Франции Екатерина II принимала свои меры в России. Еще в самом начале Французской революции, в 1789 году, общество литераторов в Москве решило перевести все сочинения Вольтера, изданные Бомарше в 69-ти томах. Когда об этом было доведено до сведения Екатерины II, она вспомнила о владыке Платоне и своим рескриптом на имя московского главнокомандующего Еропкина повелела управе благочиния и обер-полицмейстеру наблюдать, чтобы «такое издание отнюдь не было печатаемо ни в одной типографии без цензуры и апробации преосвященного митрополита Московского Платона». Именно в ту пору слова «фармазон» (масон), «мартинист» и «вольтерьянец» начали приобретать в России ругательный, уничижительный смысл. Последней каплей, переполнившей чашу терпения императрицы, стало убийство шведского короля Густава III. Он был убит выстрелом в упор 16 марта 1792 года на бале-маскараде в Стокгольме. Убийство сразу же было приписано масонам. Дело в том, что, несмотря на то что королем формально был провозглашен малолетний сын убитого – Густав IV, реальная власть в стране перешла к верховному руководителю шведских масонов Карлу Зюдерманландскому. В 1792 году, в апреле, подверглись репрессиям русские масоны. Н.И. Новиков был взят и отвезён в Шлиссельбург, а князь H. H. Трубецкой, И. П. Тургенев и И. В. Лопухин были допрошены князем Прозоровским по особенным пунктам, присланным из Петербурга, и сосланы в деревню. Как писал Ф. В. Ростопчин, арест Новикова был связан с попавшим в правительственные руки письмом баварских иллюминатов к московским розенкрейцерам. За связь с Лопухиным и Тургеневым митрополита Платона чуть было не обвинили в масонстве. Оправдало его только найденное в бумагах Новикова письмо Лопухина , который писал, что «никак не мог убедить Платона вступить в их общество». В России была ужесточена цензура, введены многочисленные запреты, в том числе на преподавание французского языка, что коснулось даже Духовной академии. Везде искали крамолу. Митрополита Платона это угнетало. Сбылись его предсказания: новые идеи проложили дорогу новым потрясениям. |
|
|
