| Между тем ход болезни в Москве был такой: от 7 апреля Солтыков доносил, что, кроме Угрешского и Симонова монастырей, умерших и больных нет. 18 апреля писал, что вывелено из Москвы фабричных в Симонов, Данилов и Покровский монастыри 943 человека обоего пола. 25 мая в Петербурге в первом департаменте Сената читалось ведение московских департаментов, что так как теперь большая часть работников, бежавших с Суконного двора в карантины, уже собрана и несысканных осталось очень немного, то в удовольствие обществу разрешено топить бани. 30 мая Солтыков прислал утешительное известие, что в карантинных монастырях умерших и вновь заболевших никого нет, только в Угрешском 9 человек больных. Поэтому последовал указ императрицы распустить фабричных, содержавшихся по карантинам в Покровском и Даниловом монастырях, и позволить им жить всюду по частным квартирам, что и было исполнено. Но с двадцатых чисел июня в Симонове монастыре опять появилась язва: умерло 10 фабричных, заболело 6. С этих пор болезнь начала усиливаться. Еропкин действовал неутомимо, сделал все, что мог, учредив крепкий, по-видимому, надзор за тем, чтоб каждый заболевший немедленно препровождался в больницу, или так называемый карантин, вещи, принадлежавшие чумным, истреблялись немедленно; но ни Еропкин, никто другой не мог перевоспитать народ, вдруг вселить в него привычку к общему делу, способность помогать правительственным распоряжениям, без чего последние не могут иметь успеха; с другой стороны, ни Еропкин, никто другой не мог вдруг создать людей для исполнения правительственных распоряжений и надзора за этим исполнением – людей, способных и честных, которые бы не позволяли себе злоупотреблений. Жители Москвы не столько боялись чумы, сколько больниц, или так называемых карантинов, и потому скрывали больных, не объявляли о них начальникам, которых Еропкин поставил в каждой части города. Другие, оставляя больных одних в домах безо всякой помощи и попечения, сами разбегались и разносили повсюду болезнь и ужас. Иные скрытно выносили из домов мертвых и кидали на улице для того, чтоб не лишиться зараженных пожитков и не подвергнуться осмотру назначенных для того людей. Какого же рода злоупотребления позволяли себе последние, это обозначено в манифесте императрицы: «Наша воля есть, чтоб при осмотре домов и при вывозе в карантин и тако на месте со всеми поступлено было со стороны начальников и приставленников со всем возможным человеколюбием и попечением и чтоб всякий по своему состоянию все к жизни нужные выгоды имел. Всякое же угнетение, утеснение, грубость и нахальство всем и каждому запрещаем употребить, наипаче же паки и паки наистрожайше запрещаем всем начальникам и подчиненным брать взятки, вынуждать у кого бы то ни было деньги и лихоимствовать под каким бы то предлогом ни было как при осмотрах, так и при выводе в карантин... Слух же есть, что таковых беспорядков много ныне на Москве». |
| Бахметев в сопровождении троих драгунов и двоих гусар поехал сам и нашел, что от Ильинских до Варварских ворот по обе стороны стены стоит множество народа, тысяч до десяти, и большая часть вооружена дубьем. На вопрос, зачем сбежался народ, обер-полицеймейстеру отвечали, что народ сбежался по набатному бою, а набат произошел оттого, что шестеро солдат с архиерейским подьячим пришли для вынутая из ящиков денег, подаваемых Богомольцами на боголюбскую икону Богородицы. Около ящиков стоял караул от московского гарнизона; эти караульные объявили, что не позволят распоряжаться ящиками без позволения своего командира (плац-майора); от этого сначала произошел шум, а потом драка: злодеи побиты, которые хотели образ ободрать и казну, принадлежащую Богоматери, покрасть, а народ собрался стоять за мать пресвятую богородицу до последнего издыхания. Видя, что с своим конвоем из пяти человек он не в состоянии ничего сделать, Бахметев поехал к Еропкину, который жил в своем доме на Стоженке. В Воскресенских воротах он встретил толпу тысяч до трех, бегущую с дубьем по Тверской, Моховой и из Охотного ряда под предводительством мужика с бородою, в синем китайчатом балахоне, который постоянно кричал что есть мочи: «Ребята, поспешайте постоять за мать пресвятую богородицу и не допустите ограбить божию матерь!» Бахметев успел остановить толпу, человек двадцать или больше из нее стали на сторону обер-полицеймейстера и сделались совершенно ему послушными, так что с их помощью «синий балахон» был схвачен и посажен в будку; на Моховой схватили также другого горлана с помощью господских людей. Приехавши к Еропкину, Бахметев услыхал от него: «Делайте все то, что предусмотрите к лучшему; а я вам ни команды, ни способов дать не могу», Бахметев поехал назад, заехал в будку, где посадил «синий балахон», но вместо него нашел в будке только изувеченных людей, приставленных караулить «балахон». Еще прежде, отправляясь к Еропкину, Бахметев послал полицейского майора к народу с требованием, чтоб отдали под полицейский караул архиерейского подьячего и команду, пришедших к образу за деньгами, потому что такие злодеи должны быть наказаны публично, а что прибиты народом – этого мало. |
| Еропкина стала сперва спрашивать: — Да что твой сын-то, мать моя, не мотишка ли, или, может статься, не в карты ли он проиграл?.. И когда она уверилась, что это было не по собственной вине сына этой соседки, а по несчастному случаю, принялась утешать ее: — Да ты, голубка, не плачь, помолись Богу, Бог-то и пошлет невидимо. А много ли пропало-то у него? — спросила она. — Много, матушка, очень много, и не выговоришь — пять тысяч!.. — А-а-а! Эка беда какая, и подлинно, что немало, легко ли сколько! Я готова бы тебе помочь, да уж это больно много… А вот погоди плакать-то, обожди здесь меня, сама становись на молитву, а я пойду посчитаю, увижу, чем могу тебе помочь. И пошла к себе. Выходит немного погодя. — Ну что, молилась ли Богу, голубка моя? — спрашивает соседку. — Молилась, моя родная. — Ну, пойдем же ко мне… Привела ее в свою комнату и говорит ей: — Положи три поклона земных пред образами и бери, что завернуто в бумагу под образом, только не развертывай и не смотри, пока домой не вернешься. Та ей в ноги благодарить. — Постой, постой, выслушай, что я тебе скажу: поклянись пред образом, слышишь, что ты никому не скажешь, что я тебе в беде пособила; а то начнут благовестить, что Еропкина деньги раздает. Сохрани тебя Бог, ежели я только узнаю, что ты про меня болтаешь, тогда ко мне и на глаза не кажись. Она продержала гостью у себя весь день, и как той ни хотелось посмотреть, что завернуто в бумагу, ослушаться не смела. Приезжает домой, смотрит — 5000 рублей! Можно себе представить ее радость. Она сдержала слово и, пока Еропкина была жива, никому не рассказывала и открыла это уже после ее смерти. Это один случай, который я запомнила, а их было много, потому что она делала много добра. И про Петра Дмитриевича припомнила я еще один случай, очень замечательный. У него был приятель Собакин; как по имени — не запомню, знаю только, что они во время чумы вместе служили в Москве. Собакин был бездетный, все имение следовало его родному племяннику (сыну нашей родственницы Соковниной, бывшей за Собакиным). Дядя рассердился на племянника и вздумал лишить его наследства. Приехал к Еропкину. |
| Дело 9 1717 г. Еропкин: крестьянина его разбили и ограбили воровские люди; и в том разбое неверка ему на крестьянина своего Максима Савельева, для того что похвалялся; представляет его и просит расспросить. Приводный повинился и сказал на товарищей. Подведена 48 статья 21 главы Уложения о приводных от помещиков и велено разыскивать. Одного из оговорных Еропкин сам поймал и привел в приказ. По оговорных людей (Колычевой) послан подьячий; пожитки их запечатаны. Оговорные заперлись. Очные ставки с Савельевым и 1-ая пытка; Савельеву 15 ударов, прочим 35:45, 40:30, 25 ударов, заперлись. Помещица Колычева просит освободить своих людей из поклепа. 2-ая пытка: Савельеву 35 ударов, прочим 20:30, 32; 3-ья пытка: Савельеву 62 удара, прочим 30:40, 30; запирались. Максим Савельев умер, погребли в Убогом доме за Петровскими воротами; другой – оговоренный – умер. Один сказал на себя; его велено бить кнутом, а прочих освободить, как очищенных пыткою. Еропкин просит взять других оговорных людей. Приговор: обвинить помещика Голохвостова за непоставку и за укрывательство оговорного крестьянина, и за невыход на крик, и что в погоню не гонялся. Потом по спорному челобитью Голохвостова этот приговор отменен в Земской же канцелярии и велено учинить сыск о «невыходе на крик»; а вина прежнего приговора свалена на подьячего и велено учинить ему жестокое наказание за то, что он расспрашивал правого крестьянина без пометы, и о сыске указа не послал и судейскую помету уничтожил. Дело 10 О покраже. Дело 11 1717 г. В Земской канцелярии и, по спорному челобитью, в Надворном Суде – об отбывающем из крестьянства по бытности в шибаях. Дело 1718–1720 гг. Московская Рекрутная канцелярия образовалась из Рекрутного стола, бывшего в Поместном приказе, по отправлении дел его из Москвы в Петербурга. Шибайство – взятье в военную службу дворовых людей; «отставлен из шибайства», был «в шибаях». Ищущие беглых просят «отдать на старый жеребий, (который пуст), чтоб твоим великого государя податям остановки не было». По возникшему вопросу о том – следует ли записавшихся в вольницу из крестьянства отдавать прежним помещикам на тяглые жеребьи, – Военная канцелярия в феврале 1719 г. ответствовала в канцелярию Земских дел, прописав указы 1700 г. 31 марта, 21 мая и 12 ноября 1702 гг., что по вышеписанным указам которые крестьяне и крестьянские дети с тяглых жеребьев в Военной канцелярии в солдаты писались, а у записки крестьянство таили, – и те по розыску отданы прежним помещикам и вотчинникам в крестьянство по-прежнему; а которые были взяты к кому во двор из крестьянства на время, а, от них отшед, писались в солдаты, – и тех отдачи из солдат никому не было. |
| Провокации «активистов» против священнослужителей уже происходят в разных местах Украины, нагнетая атмосферу неприязни к верующим УПЦ. То журналистка коломойского канала «1+1» подлезла с микрофоном к священнику во время таинства маслособорования на территории Александровской больницы: «Вы не боитесь одной кисточкой...». То известный врач-шарлатан Коморовский накануне Крестопоклонной выступает с виршами, призывая: «Чем целовать заразный крест, носите маски». Эпитет, применённый к Кресту, говорит о его ненависти ко Христу, в противном случае язык бы не повернулся. Коморовский, как ни смотри, разжигает ненависть к христианам! То какой-то журналист звонит старенькому черкасскому митрополиту, представившись работником полиции, задаёт глумливые вопросы по поводу окропления улиц священником с открытой платформы пикапа: как опасно! В обществе нагнетается, причём судя по комментариям к роликам, нагнетается успешно атмосфера неприязни к православным. Итак, патрули в 2020 году призваны не пускать, пресекать, отфильтровывать. У Авакова есть мотив и возможность устроить серьёзную провокацию. А там и до введения Чрезвычайного положения шаг (не путать с введённым режимом чрезвычайной ситуации – разные уровни ограничений). Может дойти и до введения нацгвардии в некоторые монастыри. А там и до зачистки и передачи святынь «государственной церкви» недалеко. Есть возможность, есть мотив – возвыситься, получить треуголку. Как не вспомнить чумной бунт в Москве в 1771 году. Поводом для восстания послужил инцидент с чудотворной Боголюбской иконой, пребывавшей тогда у Варв арских ворот Китай-города. Толпы народа стекались к Варв арским воротам со всей Москвы, служились молебны, делались подношения. Московский архиепископ Амвросий, дабы пресечь распространение моровой язвы, запретил молебны, благословил перенести икону, а короб с пожертвованиями опечатать. Владыка был оклеветан – якобы присвоил пожертвования. Бунт начался с вопля: «Грабят Богородицу!». Владыку растерзала толпа, настигнув у Донского монастыря. Очередной русский бунт бессмысленный и безобразный развивался по своему классическому алгоритму – с подзуживанием боярских людей и купцов, с убийствами, разграблением монастырей и особняков знати. Московское начальство заблаговременно покинуло агонизирующий город. Главнокомандующим Москвы – не по номинальной должности, а по воле случая, – оказался боевой генерал Пётр Еропкин. Три дня в Москве шли бои с переменным успехом. Еропкин решительно исполнял не приказ (приказывать некому было), но долг. Он подавил мятеж. Пётр Еропкин был совестливым человеком и каялся в зарубленных и пострелянных его войсками людях; написал письмо Екатерине II Алексеевне с изложением событий и просьбой об отставке. Императрица наградила его как героя. От части наград генерал отказался, в частности, от 4 тыс. душ крепостных. |
| Москвичи скрывали больных: боялись карантина, сожжения вещей и разорения дома Предпринятые меры казались весьма действенными. Но, к сожалению, они не помогли. Нередко москвичи скрывали больных, так как боялись карантина, сожжения вещей и разорения дома. Действительно, вещи, которые находились возле больного, сжигались без всякой компенсации. Хоронили почивших весьма поспешно, а отпевали заочно. Росло недовольство людей карантинами и лазаретами, откуда редко кто выходил живым. В мае устроили чумные больницы в Симоновом и Даниловом монастырях. Как показалось, болезнь стала уменьшаться. Но в июне смертность в Москве возросла, умирало от 40 до 70 человек в сутки. В июле уже вымирали целыми домами. К концу июля умирало в день по 100 человек. Удивительно, но многие врачи считали их по преимуществу погибшими от «обыкновенной гнилой горячки», если они умирали после четырех суток от начала заболевания. Чтобы положить конец врачебным спорам, Еропкин просил прибывшего из Киева петербургского штадт-физика Лерхе окончательно определиться с диагнозом. Лерхе вместе с Шафонским и другими врачами осмотрели больных и умерших и вновь подтвердили, что в Москве чума. Это «последнее мнение» было дано 26 июля 1771 года. Но прошло уже столько месяцев с начала эпидемии! Медицинский совет констатировал, что чума поразила многие места города вопреки мнению докторов и лекарей, опровергавших наличие в Москве моровой язвы. Петр Дмитриевич Еропкин Еропкин предпринял кардинальные меры. Всю Москву поделили на мелкие участки («дистанции») по 10–20 домов. Над каждым участком выбирался осмотрщик. Ежедневно он делал перекличку жителей своего участка. В случае обнаружения больного или мертвого сообщали частному смотрителю. Увы, и это не помогло. Люди боялись госпитализации больше самой чумы. У Еропкина не было достаточно сил и средств, чтобы оцеплять солдатами районы, изолируя их друг от друга. Да собственно говоря, оцеплять было поздно. Больные ходили по улицам, где и умирали. Москвичи выбрасывали мертвых подальше от своих домов, чтобы никто не узнал, где поселилась болезнь. Вот уже практически на каждой улице было по несколько больных. Потом они появились почти в каждом доме. А потом уже встречались целые выморочные дома, заколоченные досками. В иных переулках таких домов было до десяти. |
| Иван Остафьевич Еропка, воевода Великого Князя Василия Тёмного, взят был в плен литовцами в бою у Суходрова, в 1445 году. Михайло Степанович 18) ездил послом к Императору Максимилиану в 1492 и 1493 годах; послом в Литву в 1494 и 1496 годах; был воеводою в Новгороде в 1498 году; ездил к Королю Польскому в 1503 году; послом к Царю Казанскому в 1504 году; потом находился постельничим и окольничим. Фёдор-Иван Михайлович 21) убит при взятии Казани 2 октября 1552 года. Фёдор Андреевич 31) был воеводою в Белеве в 1603 году; Иван 32) был воеводою в Верхотурье с 1635 по 1639 год; потом воеводою в Веневе по 1641 год; в Вязьме по 1643 год; снова в Вязьме в 1653 году; наконец был думным дворянином; Василий Михайлович 35) был окольничим при Царе Алексее Михайловиче; Алексей Павлович 37) был воеводою в Вологде с 1657 по 1660 год; Автамон Иванович 43) был воеводою в Тамбове в 1653 году; Фёдор Петрович 33) и Моисей Иванович 42) убиты под Конотопом. Двадцать семь Еропкиных владели населёнными имениями в 1699 году. Пётр Михайлович 71) находился гоф-интендантом при Императрице Анне Иоанновне и замешанный в истории Волынского, был обезглавлен 27 июня 1740 года. Василий Яковлевич 77) был презндентом ревизион-коллегии в царствование Екатерины Великой. Дмитрий Фёдорович 69) был генерал-поручиком и губернатором рижским; сын его Пётр Дмитриевич служил с отличием в семилетнюю войну, а во время московской чумы 1771 года, находился сенатором и командиром дивизии войск, в московской губернии расположенных. В Москве вспыхнул мятеж: главнокомандующий, фельдмаршал граф П. С. Салтыков, уехал в подмосковную 319 ; добродетельный, незабвенный архиепископ Амвросий был убит мятежниками; тогда Еропкин принял на себя главное начальство в столице, усмирил бунт, и спас Москву от гибели и разграбления. Екатерина Великая препроводила к Еропкину, бывшему в то время генерал-поручиком, андреевскую ленту и рескрипт на четыре тысячи душ; Еропкин, принял ленту, почтительно отблагодарил за имение и не принял оного. В последствии он был генерал-аншефом, и, с 1786 по 1790 год, главнокомандующим в Москве. Незабвенный спаситель первопрестольной столицы в ужасную годину заразы и мятежа, Пётр Дмитриевич сочетал, с нравом предприимчивым, твёрдость непоколебимую, душу возвышенную, пламенно любил отечество, во всю жизнь свою отличался правдивостию неуклонною, бескорыстием, сердоболием к бедным и принадлежит к числу мужей, имена коих служат украшением русских летописей. |
| В 1740 г. Фёдор Иванович теряет всё, кроме жизни, да, впрочем, и сама жизнь его висит на волоске. Он оказывается среди осуждённых по так называемому «делу Волынского». В самом деле, вице-адмирал был членом кружка своего старого знакомца по персидской эпопее. Никакого участия на стороне кабинет-министра Волынского в его противостоянии с Остерманом и другими недругами он, похоже, не принимал, однако был частым гостем в его доме, где в неформальной обстановке не раз зачитывал свои проекты реформ военно-морского флота (он, впрочем, эти проектные предложения и на Высочайшее имя представлял, но сей факт в нужный момент был благополучно забыт). Фёдора Ивановича арестовали, пытали и осудили за то, что он « слыша от Волынского злодейские рассуждения и непристойные разговоры и видя его злоумышленные письменные сочинения и прочие злодейские поступки, не токмо, где должно не объявил, но и в сообщение к нему пристал ». 20 июня 1740 года Генеральное собрание (специально сформированный по случаю трибунал) вынесло приговор: « За важные клятвопреступнические, возмутительные и изменческие вины и прочие злодейские преступления Волынского живого посадить на кол, вырезав прежде язык, а сообщников его за участие в его злодейских сочинениях и рассуждениях: Хрущева, Мусина-Пушкина, Соймонова, Еропкина четвертовать и отсечь голову, Эйхлера - колесовать и также отсечь ему голову, Суде - просто отсечь голову. Имение всех конфисковать, а детей Волынского послать на вечную ссылку ». Императрица, как водится, проявив свою безграничную милость, смягчила приговор, постановив казнить смертью лишь Волынского, Хрущёва и Еропкина. Мусину-Пушкину вырвали язык и отправили на Соловки. Соймонова били кнутом, вырвали ноздри и сослали в Охотск. Соймонов, которому в то время было уже 58 лет, мужественно перенёс варварское наказание кнутом. Железный организм старого моряка выдержал и путешествие в цепях по этапу через всю Сибирь в Охотск, и каторжную работу на соляных варницах Охотска. На берегу сурового Охотского моря, в кандалах и в рубище, надрываясь в непосильном труде, как дальний светлый сон вспоминал Соймонов свои былые походы, солнечный Каспий, дружественное обхождение Петра I. Жизнь казалась тогда бесконечной, яркой, привлекательной, а сейчас впереди вечная каторга и смерть от истощения где-нибудь в углу темного, зловонного острога. Но в жизни опального моряка наступила новая перемена. |
| В это время произошла его встреча с В.В. Еропкиным, который, как сказано, был занят мыслью об основании земледельческой общины. Сычугов с женой присоединился к нему, кроме того, следует отметить Наталию Николаевну Коган, как одну из самых активных деятельниц во все время существования и развития их общинного дела. Родилась она в семье помещика князя Друцкого-Соколинского, воспитывалась под влиянием своего отца, отличавшегося гуманностью и либерализмом. Образование она закончила в Смольном институте под руководством знаменитого педагога К.Д. Ушинского . По выходе из института занялась было педагогической деятельностью, но вскоре оставила ее. В замужестве заботы о воспитании своих детей побудили ее заняться отысканием наилучших условий для их развития, и она остановилась на трудовой обстановке земледельческой общины. В.В. Еропкин снял в аренду землю в 90 верстах от Уфы, на которой и поселилась община. Но работа не вязалась, не ладилась. Уфимская администрация стала относиться к общинникам подозрительно, видя в них политических заговорщиков, и общинники стали думать о переселении в Сибирь или на Кавказ. Община распалась после полутора годов своего существования, но в то же время сгруппировалось и крепко спаялось ядро будущей общины из В.В. Еропкина, Н.Н. Коган, 3.С. Сычугова и А.А. Сычуговой. Кроме того, они были связаны между собой и крепкой дружбой. Решено было заработать достаточно денег, чтобы начать свое дело на собственной земле на Кавказе. С этой целью Еропкин организует собственное лесное предприятие, а Сычугов, после неудачной попытки арендовать землю в Полтавской губернии, в 1884 году переселяется с своей семьей в Новороссийск. Устроив семью в городе на квартире, Сычугов, сильно нуждаясь в деньгах, нанялся на работу по выкорчевке леса, а с наступлением весны с котомкой за плечами отправился вдоль по берегу моря к Геленджику и далее до Сочи осматривать места, где можно было бы поселиться. Внимание его остановил на себе частновладельческий участок около с. Берегового, но ни для покупки, ни для аренды его у него не было денег и с наступлением зимы он снова нанимается на работу – очищает от лесных зарослей «плановые места», копает канавы для осушения болот, возит камни. Но эта тяжелая работа давала очень немного – 50–55 копеек в день. Весной Сычугов с семьей поселился в с. Береговом, снял в аренду облюбованный участок земли и принялся за устройство своего хозяйства: купил корову, лошадь, плуг, засеял разными культурными травами клочок земли с целью изучить таким путем почву. А осенью того же 1886 года этот участок быль куплен Еропкиным за 3600 рублей, и на участке поселилась группа интеллигентов, состоявшая из 8 мужчин и 4 женщин, с ними было 7 человек детей в возрасте от 1 года до 12 лет. |
| С ужасом увидел это добродетельный и умный Московский архиепископ Амвросий. Этого благочестивого пастыря можно было назвать в то время настоящим ангелом-хранителем Москвы. С первых дней появления язвы он посвятил себя спасению близких, и не было средства, которое бы он не использовал, чтобы предупредить распространение болезни, особенно в ту пору, когда многие высшие Московские чиновники и вельможи, спасая себя от общего бедствия, разъехались из Москвы, и несчастная столица осталась на попечении почти одного Амвросия. Вы можете представить теперь, как велико было его огорчение, когда он увидел толпы, сходившиеся у Варварских ворот. Он чувствовал, что будет не только трудно, но даже опасно остановить стечение народа в одно место, однако решил сделать это. Сначала он рассказал людям обо всех опасностях, каким они подвергаются, приходя сюда толпами, но потом, когда уже никакие убеждения не подействовали, приказал снять образ со стены. Боже мой! Сколько бед произошло в результате этого! Народ пришел в бешенство, забыл о болезни и со зверскими криками бросился к Чудову монастырю, где думал найти архиепископа. Друзья скрыли несчастного в Донском монастыре, но ненадолго: убийцы нашли его там и безжалостно убили в то самое время, когда он молился за своих врагов. Это было 16 сентября 1771 года. Совершив такое злодеяние, бессмысленная толпа буйных безумцев два дня не переставала грабить и убивать, тем более что усмирить их было некому: большая часть войск была в Турции и Польше; из полицейской же команды многие умерли от язвы, оставшихся же было явно недостаточно для удержания мятежников. Положение в Москве становилось опасным. Великая государыня, одно слово которой могло бы восстановить порядок, была далеко, и, прежде чем до ее слуха дошло бы важное известие о Московских событиях, бесчисленные несчастья могли бы произойти. Но всегда, когда России грозила опасность, появлялись люди, готовые жертвовать собой для спасения Отечества. Так было и в этот раз. В Москве жил тогда генерал Петр Дмитриевич Еропкин. В царствование Елизаветы он был известен своими военными заслугами; в это время из-за слабого здоровья он занимался гражданскими делами в звании сенатора, значит, не имел прямой обязанности заниматься усмирением мятежников. Но чувство любви к Отечеству заставило его вспомнить об обязанности каждого человека заботиться о счастье своих сограждан. Внимая этому священному голосу, благородный Еропкин решился на дело, избавившее Москвитян от явной гибели: он набрал около двухсот человек служащих и отставных солдат и с этим небольшим по количеству, но сильным по преданности отрядом бросился на многочисленные и яростные толпы бунтовщиков. Решительность нападения и более того — вид нескольких пушек, к которым по необходимости прибегнул храбрый генерал, скоро усмирили безумцев и вернули спокойствие встревоженной столице прежде, чем успел приехать туда посланный государыней на усмирение мятежников князь Григорий Григорьевич Орлов. |
|
|
